– Можно мне воды? – спросила Татьяна.
Абрамов кивнул, достал из портфеля бутылку минералки и протянул ей. Смотрел, как она жадно пьет.
Наконец, она поставила бутылку на стол.
– Сейчас начинается самое сложное и неприятное. Ты уверен, что мне стоит продолжать?
– На все сто.
– Ну ладно…
Я металась. Самой себе я казалась низкой, испорченной женщиной, практически шлюхой. Я поверить не могла, что могу так поступать, ведь я любила, я все еще любила своего погибшего жениха! Я все еще тосковала по ночам, думая о нем, ездила к нему на могилу, надеялась, что Бог отомстит за его смерть.
Но при этом я думала и о другом. О человеке, которого я просто не могла любить, но к которому тянулось мое сердце, к которому обращались мои мысли.
Он был глотком жизни для меня, и я не могла прожить без его общества и недели.
У него появилась девушка.
– Так это была ревность? – удивленно спросил Абрамов, остро сожалея, что столько времени потратил на такую ерунду. – Банальная ревность?
– Ничего ты не понимаешь! – впервые за все время, что он ее наблюдал, Матвеева разозлилась. – Мне было плевать, кто там у него есть! Мне было бы плевать даже, женись он и заведи детей. Ты понимаешь вообще, что такое любовь?
Она замолкла, и Александр понял, что вопрос далеко не риторический. Он кивнул.
Татьяна успокоилась. Сделала еще один глоток из бутылки, перевела дух. Сказала, уже спокойнее:
– Вот скажи, ты любил когда–нибудь?
– Ну, – Саша замялся. На допросах вопросы задавал он, но он же и понимал теперь – не ответь – и честно к тому же –Таня перестанет говорить. – Любил конечно.
– Кого?
– Свою девушку.
– И что с нею стало?
– Ничего не стало.
– Она до сих пор рядом с тобой?
– Тань, к чему эти вопросы? Да, она со мной, мы живем вместе.
Таня замолчала. И молчание ее было таким выразительным, что Саша невольно подумал – ну да, живем. Но долго ли? Как долго Настя еще будет терпеть его отлучки? Его выходные на работе? Сколько времени пройдет, пока она встретит кого–то другого, такого, кто не будет пропадать невесть где, а потом возвращаться домой со страшными историями.
Таня, словно поняв его молчание, удовлетворенно кивнула. Теперь, выяснив что–то про него, она готова была рассказывать и про себя.
– Тогда ты должен понимать, что это не имело ни малейшего значения. Если можно любить умершего человека, любить яростно, отчаянно, почему нельзя любить человека, увлеченного другой? Нет, для меня это не имело никакого значения…
Да, это не значило для меня ничего. Вообще ничего. Он рассказывал мне о ней, и я слушала спокойно. Ее звали Алиса, и она «выносила ему мозг». Звонила по десять раз на дню и пачками писала сообщения, два раза в неделю – как по расписанию – закатывала истерики. А он только смеялся и говорил, что любит истеричек.
Мне хотелось сказать, что я тоже могу закатывать ему скандалы.
Я видела ее, знаешь. Она была сильно его моложе, почти девчонка, а ему это нравилось. Не могу сказать, что она была красива, мне было даже обидно, что мой… любимый… может быть увлечен такой скромной персоной.
Они ругались. Он рассказывал об их ссорах, а я давала ему советы, постепенно понимая – они не созданы друг для друга, они разойдутся.
Так и случилось. Она довела его и он, бросив что–то вроде: «Секс два раза в неделю не стоит таких страданий», выключил телефон. В тот вечер мы вместе пили кофе.
Потом он провожал меня до метро. У самого входа я остановилась и крепко его обняла. И – впервые со дня нашего знакомства – поцеловала в щеку.
Кожа у него была мягкая как у ребенка. Словно бочок персика. Будто бы его лицо никогда не знало бритвы.
Так больше нельзя было жить. Я не могла быть ему другом, да и не хотела. Мне казалось – надо лишь сказать ему о моих истинных чувствах, и что–то изменится.
О, как же я ошибалась!
Однажды я начала говорить о нас. Я сказала, что мне интересно с ним и хорошо. Он ответил, что ему тоже. И, практически без перехода, сказал, что между нами ничего не может быть.
Сложно представить всю степень унижения, которое мне пришлось испытать. Это была боль, дикая боль, и она рвала меня изнутри. А он говорил и говорил, о том, что ему со мной очень классно, что я его друг, что я как женщина ему «вообще никак».
Мне с трудом удалось сохранить лицо. Я уехала домой, и там, запершись в своей комнате на все засовы, плакала и плакала, пока не уснула.
Я всегда думала, что это нормально, когда люди говорят о чувствах. Почему нет, мы с Андреем так делали. Но никак не предполагала, что можно встретиться через два дня после такого разговора и общаться так, будто ничего не произошло.