Ежедневно в течение двух недель Гальченко ездил собирать колоски, и, возвращаясь назад, «боялис чтоб у нас не отобрали зерно».
Голодные люди уже не боялись ничего, они были готовы на все, лишь бы просто съесть кусок хлеба. Почувствовав невозможность согнать людей с полей, милиция действовала иначе: «…ехат было опасно стали много отбират зерно». У людей просто стали отбирать собранное по пути домой.
Праздник 19 августа в дневнике Гальченко описан буквально так: «Праздник Преображения Господне или освящение яблок но их нет особенно овощей никаких нет». В церкви народа было на редкость немного, «мало светили яблоки потому что их нет». Общаясь за обедом со знакомым вечером, «признали что при советской власти плохо никаких твердых законов нет. и тоже жит нельзя. Время обратно настало мучительно и утомительно стали выселят людей и всем грозили что выселят кто не пойдет в колхоз».
Постоянные вызовы в комиссию и сельсовет, угрозы, поборы не позволяли Гальченко спокойно работать.
22 августа к нему приходила знакомая, «у них все забрали хлеба нет». Планы по хлебозаготовке выполняли беспощадно, людям просто не оставляли заработанный урожай даже на пропитание.
4 сентября, придя на базар, Гальченко не обнаружил никаких строительных материалов: «…ни лесу никакого и ничиво нигде нет не то что раньше было при царизьме сколько чего хотиш и покупай». Когда он попытался продать корову, ему сказали: «…скот не дают продават на базаре».
12 сентября Дмитрий Максимович явился в клуб, «была уже составлена комиссия по терзанию и мучению людей». Там ему сказали: «плати налог штраховку бери займы. Затем хлебозаготовка вези 5 пудов хлеба сеят к 25 сентября общественную 5 саж. на рабочую лошадь. Затем мне извещение что должен посеят озимой 4–5 га».
Колхоз выдвигал почти невыполнимые требования. Жизнь крестьянина Гальченко стала похожа на жизнь крестьянина при крепостном праве. Также его заставляли брать заем под названием «пятилетка в 4 года». Этот заем был одним из способов получить средства для проведения индустриализации за счет крестьянства. Крестьяне были поставлены в ситуацию, когда они были вынуждены выполнять требования власти по дополнительному налогообложению, в противном случае они могли остаться и без земли, и без возможности купить продукты.
14 сентября, оплатив налог и страховку, Дмитрий Максимович отправился по другим селам, чтобы продать свой товар и купить такой, какого не было в его селе. 18 сентября при попытке купить картофель «…нас милиция и комса выгнали не дали ничего купит». Причина прозвучала следующая: «…здес заготовки картофеля».
На следующий день он заметил, что «некоторых задерживали и отбирали картофел хлеб». Чувствуя опасность, «в белой глине тоже обехали село по глухим улицам». По слову «тоже» в записи можно понять, что, скрываясь от милиции, он объезжал все села по заброшенным дорогам.
24 сентября по дороге домой он узнал, что «в Богородицком селе ночью выселили куда неизвестно 30 дворов сразу подъехали подводы колхоза и наваливали и повезли куда ничего низнает». Возникла новая волна выселений кулачества, начавшихся еще в феврале.
На следующий же день его вызвали в клуб и там предлагали брать заем, заставляли везти хлеб на хлебозаготовку, «обратно терзают мучают я пока отовсего отказался». Это был своего рода протест, в котором чувствовалось бессилие. Те бунты, которые происходили в течение года, были разрозненными и не принесли результата.
В октябре начинается новый виток коллективизации и практически каждый день он делает записи о выселениях, арестах, шантаже и все это время Гальченко живет в ожидании катастрофы.
1 октября при дележе земель Дмитрию Максимовичу как единоличнику достаются самые плохие земли.
3 октября придя на базар, он увидел, что кроме спичек и курительной бумаги «больше ничего не купиш все продают за хлеб». Деньги обесценились из-за введения книжек и голода.