Полтора года назад, когда я только еще начинал это исследование, я преследовал две цели. Первая — узнать правдивую историю могилы Якова Нюничкина. Вторая — ответить самому себе на вопрос, был ли Яков хорошим человеком, или же плохим? Теперь, по прошествии времени, хочу заметить, что ни то, ни другое сделать мне не удалось.
Историю могилы Якова, как оказалось, не знают даже ближайшие его родственники. А вот вопрос, который я задал себе еще летом 2015 года, злодей Нюничкин или герой, теперь вовсе кажется мне не актуальным.
Я узнал о нем немало противоречивой информации: не раз этот человек попадал в неоднозначные ситуации, в одно и то же время о нем говорили и писали абсолютно противоположные вещи. Но наиболее важным мне показалось не его обвинение и заключение, не то, что писали о нем в газетах, не воспоминания родных — а история о церкви, которую Яков снес. Это действительно наглядный пример того, как жили люди. Как они, сами того не желая, под влиянием властей ли, или просто тяжелых обстоятельств, оказывались на распутье. Перед ними вставал выбор, который человеку сделать в принципе не под силу. Семья — или гражданский долг? Христианская мораль — или колхозный устав?
Но в целом я считаю, что за всю свою жизнь Яков Нюничкин не сделал никому зла, напротив, пытался помочь людям, быть может, даже понимая, что рано или поздно за свои благородные поступки и добрые дела ему придется дорого поплатиться.
И вот я, проведя это исследование, пусть и не ответил на поставленный мной же в самом начале вопрос, но узнал, что жил на свете такой человек, Яков Афанасьевич Нюничкин. И хочу, чтобы знали другие.
На фронте и в тылу
Лев Рубинштейн
У каждого поколения своя война
Я родился через два года после ее окончания. Понятно, что для моего поколения война — это постоянный фон существования. Взрослые донашивали военную форму. Дети донашивали то, что оставалось от взрослых. Чердаки и сараи ломились от противогазных сумок, планшеток и полевых биноклей. Это ведь и были мои первые игрушки. Квартиры были полны немыслимых вещей — перламутровых аккордеонов и картинок в кудрявых рамочках. Это называлось «трофеи».
Люди моего поколения, родившиеся сразу же после войны, привыкли воспринимать войну и все, что с ней связано, как дело сугубо семейное. Я точно так же воспринимаю это и по сей день. Это семейное дело поколения моих родителей. А больше — ничье. Уж извините.
Люди войны — это не только фронтовики, но и те, кто пережил годы плена, и те, кто был угнан на работу в Германию, и те, кто ездили через всю страну в телячьих теплушках в эвакуацию и обратно, и те, кто в толпе беженцев теряли детей, и те, кто, прижавшись друг к другу, дрожали в бомбоубежищах, и те, кто умирали от голода в Ленинграде, и те, кто в четырнадцать лет пошли работать на завод и работали там по десять часов в сутки.
Люди войны — это не только поколение моих родителей, но и поколение моего старшего брата, которому к началу войны было чуть больше трех лет и который до конца своих дней собирал в ладонь хлебные крошки со стола.
Это было поколение войны. Я рос среди этого поколения.
Мое поколение было в общем-то первым за весь двадцатый век, которое не знало ни войны, ни голода. Но зато мы выросли в семьях, где это знали и помнили очень даже хорошо. И я хорошо помню бесконечные рассказы про фронты и блокады. Про панический страх потерять хлебную карточку. Про многое другое.
А теперь выросло и заявляет о себе поколение, освобожденное от тех табу, что служили для нескольких поколений моральными императивами, худо-бедно скреплявшими и кое-как объединявшими вечно расползавшееся по швам общество. Подспудный или явный ужас, передававшийся от поколения к поколению, долгое время служил нравственным и политическим тормозом для несущейся неизвестно куда «птицы-тройки».
Это был ужас войны.
Этого ужаса нет сейчас. И это прекрасно. Но это же и опасно.
И потому особенно ценно, что совсем молодые люди озаботились проблемой исторической памяти.
Историю, в том числе и историю самой чудовищной войны, можно рассматривать как историю сражений и дипломатических хитросплетений, историю неслыханных массовых истреблений, историю коллективного жертвенного благородства и не менее коллективной низости.
Но любая история — это всегда совокупность частных человеческих судеб, а другая история никому не нужна, тем более что она все равно никого ничему не учит.