Но до весны бабушка не дожила — в то время ей было 84 года, и за предыдущие месяцы организм ее ослаб необратимо.
Верочка очень любила свою бабушку, но похороны ее были тихими, без слез. Тогда по уходящим близким не плакали многие, не потому что им было безразлично, а потому что не было сил у истощенных людей — слезы были непозволительной роскошью мирной жизни. Вспоминая о прошлом, Вера Александровна в свои 84 года не может сдержать слез: «Особенно ярким случаем моей «слезоточивой способности» в послевоенное время оказалось посещение Пискаревского кладбища. В 1990 году я рискнула присоединиться к экскурсии дошла до скульптуры Матери-Родины и при прочтении первых же строк Ольги Бергольц мне пришлось покинуть группу. Продолжать экскурсию я не могла. Мой летний костюм промок от слез. И я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не помышляла снова посетить этот чудовищно трагичный мемориал».
Одним из самых страшных воспоминаний Веры Александровны — история из блокадного детства о мясорубке. На карточках имелись так называемые разовые талоны — на месяц полагалось пол-литра водки и какое-то количество табачных изделий. Вот на эти талоны Верочкиным родителям посчастливилось выменять полмешка овса. Неочищенного, предназначенного для лошадей недалеко расположенной армейской конюшни. Весь объем овса родители распределили на предстоящую голодную зиму — немного более одного стакана в день. Для того, чтобы извлечь из овсяных зерен содержимое, овес требовалось с вечера замочить, чтобы на утро его можно было размолоть в мясорубке. Пропущенный через мясорубку овес доливался водой и отжимался. Из безостой части варили овсяный кисель, а из овсяной шелухи пекли лепешки. Эти колючие лепешки могли есть только родители Веры. Овсяный кисель ели вечером с олифой. Когда в доме появился этот спасительный овес, работа по его перемалыванию досталась маленькой Вере. Она начинала эту работу с утра, но не всегда заканчивала ее к приходу родителей — настолько она уже ослабла.
Вера Александровна помнит, что когда при ее небольшом росте становилось невозможно поворачивать рукоятку мясорубки, стоя на полу, она становилась на колени на стул. В первый момент поворачивать рукоятку становилось легче, но зато в таком положении быстро немели коленки. Иногда она даже пыталась в полный рост забраться на стул, но и в этом положении могла простоять недолго. Порой мать, приходила с работы раньше, чем Верочке удавалось закончить, заглядывала в котелок и видела, что еще не весь овес перемолот. А всего-то его было в котелке с диаметром 15 сантиметров, разбухшего за ночь, не более 7 см высотой. Когда кисель был готов, его разливали по тарелкам и Масленниковы садились обедать. Мама норовила в дочкину тарелку добавить из своей. Отец, всегда очень уравновешенный, заметив это, резко останавливал мать и объяснял: «Лиза, этого не делай! Если не выживешь ты, не выживет и она!»
Ежедневная работа по перемалыванию овса на мясорубке для Веры, безусловного дистрофика в тот период, оказалась тяжелейшим блокадным испытанием. Ни обстрелы, ни бомбежки не оставили такого тяжелого воспоминания, как этот непосильный ежедневный труд, необходимый для выживания. До сих пор Вера Александровна не может ответить на вопрос, почему ей ни разу не пришло в голову, сказать себе или родителям: «Я больше не могу!» Мясорубку-спасительницу она возненавидела, как самого злейшего своего врага. Но вместе с тем отчетливо понимала, что все это было во спасение жизни. После войны семья несколько раз пыталась выбросить ее, но рука не поднималась.
Работа по перемалыванию овса зимой 1942 года прервалась для Верочки сама собой, когда та слегла. За время болезни девочка перечитала всю небольшую семейную библиотеку. Родители в этот период, по-видимому, уже прощались с дочкой. Врач, Вера Георгиевна, знакомая семьи Масленниковых, придумала для Верочки, лежащей в постели, интересную работу. Она приносила для девочки задания — обвязать носовой платочек, сделать на нем мережку или вышить его. Затем требовалось вышить какой-либо узор на сорочке. Этой работой Вера занималась с увлечением — бабушка еще до войны научила внучку и вязать, и вышивать. Вера Георгиевна, которой вряд ли так уж были нужны платочки и сорочки, хорошо знала о пользе трудотерапии. Родители к весне 1942 года раздобыли сушеной черники. Эта ягода, овсяный кисель и трудотерапия поставили маленькую Веру на ноги.
Еще одним тяжким воспоминанием о зиме 1942 года для Веры Александровны оказалась дилемма: как драгоценную луковицу — подарок бабушки из-под Выборга — съесть со 125 г. хлеба? 125 грамм хлеба нужно было съесть в течение дня в два приема — утром и в обед вместе с луковицей. Из тяжелого серо-зеленого кусочка получались только два ломтика, на которых никак не укладывались все колечки лука. И таким образом, оставшийся лук приходилось доедать без хлеба. Таким тяжелым и неаппетитным по цвету хлеб оставался, по крайней мере, до конца блокады. Рассказывая о хлебе, Вера Александровна вспоминает один случай, произошедший с ней уже после блокады: «Отчетливо помню, как в 1944 году я вместе со своими одноклассниками возвращалась из школы домой. И нашей стайке пятиклассников кто-то из взрослых задал серьезный вопрос: «Что бы вы больше всего хотели из довоенного времени?». Я помню, что отнеслась к вопросу серьезно, и только когда убедилась, что это единственно верный ответ, ответила: «Довоенного хлеба!».