Когда появились Коган и Буторин, а криминалисты принялись собирать образцы, пригодные для проведения экспертизы, Шелестов отозвал своих оперативников в сторону.
— Охрана пустующей территории осуществляется формально, — вполголоса заметил Буторин. — Да и не могли они заметить проникновения, если этот человек вел себя тихо: не дымил, не разжигал огня, не включал свет. Да и корпуса, я думаю, обесточены на заводской трансформаторной подстанции. Забор везде цел — добротное кирпичное строение. А вот с воротами не все в порядке. Наверняка, когда из-за торопливости вывозили по железной дороге оборудование, кто-то зацепил тяжелой техникой угол створки ворот, перекрывающих железнодорожный въезд. Кто-то чуть поработал — ломом отогнул лист, и образовался лаз. Снаружи, чтобы не было так заметно, его прикрыли легким деревянным щитом. Так что входить и выходить он мог в любое время дня и ночи. Если только не боялся, что его увидят в этот момент с улицы.
— Не боялся он этого, — возразил Коган. — Поселок наполовину пустой. Здесь в основном живут рабочие, и многие эвакуировались еще в 41-м на Урал вместе с заводом. Сейчас остались только старики, женщины и дети. По вечерам улицы вымирают. А железнодорожная ветка со станции идет через пустырь. Так что можно через ворота входить с песнями и плясками, и никто не услышит. Вахтер рассказал, он живет в этом поселке.
— Вот как? — Шелестов задумчиво потер щеку. — Ну тогда у нас есть чем заняться, пока химики анализируют пробы, а медики исследуют тело. Кроме жильцов, которые с заходом солнца закрываются в квартирах и ложатся спать, есть еще постовые милиционеры, дворники.
Снег валил густо и беззвучно, словно небо решило закутать город в белоснежное одеяло, скрывая шрамы войны. На окраине Москвы, где дома рабочего поселка стояли, припорошенные инеем, декабрьский ветер шелестел в голых ветвях берез, сгибая их под тяжестью снежных шапок. Улицы, занесенные сугробами, казались безлюдными — лишь изредка мелькали силуэты прохожих, торопливо пробирающихся сквозь метель. Их фигуры, укутанные в потрепанные шинели и платки, сливались с белизной, словно призраки, возникающие и растворяющиеся в пелене снега.
Светомаскировка нависала над городом как тень былой угрозы. Окна домов, заклеенные крест-накрест бумажными полосами, едва пропускали тусклые отсветы керосиновых ламп. Жильцы торопливо занавешивали окна плотной тканью, чтобы не пропускать свет из квартир. Улицы тонули в полумраке: фонари не горели, и только белесый сумрак наползал на улицы. Даже в этой темноте чувствовалась привычка к осторожности — словно сама Москва помнила гул вражеских бомбардировщиков, хотя фронт уже катился на запад, в сердце Европы.
На лицах прохожих читалась усталость, сплетенная с тревогой. Женщина, прижимающая к груди узел с пайком, всматривалась в даль пустым взглядом — может, туда, где под Варшавой или под Будапештом сражался ее муж. Старик, пробирающийся к колонке с ведром, замедлял шаг, услышав гул грузовика: невольно вздрагивал, вспоминая рев «юнкерсов». Даже смех ребятишек, лепивших снеговика у забора, звучал приглушенно — будто их учили не шуметь, как в те годы, когда бомбы падали с неба.
Война отступила, но не отпустила. Она жила в дрожи рук почтальона, разносившего похоронки и треугольники солдатских писем с фронта, в нервных взглядах на часы ждущих у репродукторов сводок Совинформбюро, в тихом плаче за занавешенными окнами. Снегопад, такой мирный и щедрый, не мог стереть следы голода, страха, долгих ночей в бомбоубежищах. Каждый шаг по хрустящему насту напоминал: где-то там, за тысячи верст, грохочут орудия, и чей-то сын, муж, брат вмерзает в окопную грязь, пока здесь, в Москве, метель пытается замести память…
Но в этой тревоге теплилась надежда, как огонек в печке-буржуйке. Женщины перешептывались в очереди за хлебом: «Слышала? Наши уже в Восточной Пруссии!» Старики, покуривая самокрутки, кивали: «Дойдем, обязательно дойдем!» Даже в затемненных окнах угадывалось ожидание: вот закончится зима, растает снег, и с ним, может, растает война. А пока декабрь кружил в танце снежинок, прикрывая своим белым плащом и раны земли, и немую молитву москвичей: «Родные, вернитесь живыми!»
Глава 2
— Товарищ подполковник! — Кондратьев побежал к машине и чуть не упал, проехав сапогами по доске, скрытой свежим снегом. — Подождите!