Вот в этой маленькой разнице между сексапильностью и красотой, между объяснимым и (пока) необъяснимым, утилитарным и нерациональным, полезным и излишним, — вот в этом заключается секрет, фокус, цимес мит компотус.
Потому что красота — это не реклама, и не оценочная стоимость, и не призыв к действию. Ибо, повторяем:
Эстетическое наслаждение красотой и потребительское наслаждение объектом — носителем красоты — это не одно и то же.
21. А когда мы любуемся красивым пейзажем — как мы его можем потребить? Краски заката — куда их используешь?
А прекрасный лес? А бескрайняя степь? А привольная река? А ширь и гладь морская?
Могут сказать, что закат в хорошую погоду — это к хорошей охоте и процветанию, суху и благу. А в лесу много зверей, а степь можно засеять хлебом или пасти скот. И поэтому красивая природа подсознательно ассоциируется с удовольствием от хорошей жизни, с пользой.
А чего хорошего в бешеной буре, ревущей в море? А завораживает грозной красотой. Чего полезного в скалистых пиках? В природе дикой, голой, грозной и величественной? Замучишься искать пользу.
Полезен дождь вовремя — для урожая, для водопоя. А красоты в нем особой нету. Полезно вспаханное поле. А красивее его дикий луг.
Красота природы утилитарной ценности обычно не имеет и условия житья ничем не улучшает. Но — красиво. Но — бесполезно.
И тогда говорят об идеале. Прекрасна идеальная гора, высокая и неприступная. Прекрасно буйное безбрежное море. Прекрасен закат, ибо он есть идеал и гармония красок, полутонов и линий, где визуальная насыщенность окоема являет идеал гармонии цветов в природе.
Красота — это идеал. А идеал — он впечатляет, восхищает, притягивает. Почему, собственно? А вот такое ему присуще свойство. Это приоткрываемое окошечко в идеальный мир, стремление к которому имманентно присуще человеку. А почему, собственно? А потому что в идеальном мире праос- нова всего земного, и житие наше грешное — это посильное стремление соответствовать первозданному и высшему идеалу. За этим — своя философская система мира. Весьма, увы, архаичная, условно-упрощенная.
22. И вот идеал зверя грозного: лев! Красив, бродяга. Могуч, величествен, грациозен и соразмерен. Грива, рык, клыки, хвост упругий кисточкой бьет. А тигр! А леопард. Рысь. Гепард.
И волк красивый — лобастый, легкий на ноге, упруг, хвост пушистый поленом, глаза желтые исподлобья не мигая смотрят.
Медведь менее красив. На вид неуклюж, мешковат. Хотя ловок, быстр, силен и свиреп.
Перед росомахой волки отступают, хотя она мельче. Тело сплюснуто по-черепашьи, кривые мощные лапы приземисты, маленькая голова плоская. Даже длинный мех не делает росомаху красавицей. Малехо уродка.
Олень красив! Кабан вряд ли. А ведь — ловок, храбр, быстр, силен и умен!
Конь красив, а осел уже не очень. Хотя ослик и умнее, и выносливее, и норовистее. Ну — пропорции не те.
Жираф изящен и красив. И чем он со своей первобытной крошечной головой красивее бегемота?
Крокодил — это совершенство! Молниеносный бросок, обтекаемое тело, мощные челюсти, выжил в миллионолетиях, не ест полгода, не боится никого. Ну что вам некрасивого в его жирном брюхе, кривых лапках и крошечных глазках?
Паук — это идеал в своем роде. Таракан — это идеал подобного насекомого. Что вы визжите?! Любуйтесь красотой! И принесите сюда лягушку со змеей. Они тоже совершенны.
…Если попробовать вычленить и обобщить красоту в животном мире, то большинство идеальных существ кастинг на конкурс красоты не пройдут. Червяки и жабы, свиньи и овцы, куры и крабы.
Выяснится, что. Красота ассоциируется с плавностью линий и с плавностью стремительных движений. И с «чистыми» цветами: желтый, черный, коричневый, белый, серый, можно в сочетаниях, — но без грязных оттенков, «грязно»-бурые, — желтые, — серые не нравятся. Серый у волка, черный у пантеры, бурый у медведя — должны быть нарядны как-то.
Еще красота ассоциируется с приятностью на ощупь: теплое, пушистое, гладкое если гладишь. А холодное, склизкое, голое, — нам противно.
Красота в животном мире — это у братьев наших меньших, теплокровных и млекопитающих. Это — что? Это земноводные гады нам биологически чужды и даже исторически враждебны. Не тянет нас к ним. Чужие. Сверхрудиментарная антипатия на биологическом уровне. Здесь такое дело: биологическая неприязнь первична, поиск видимых поводов для этой неприязни — вторичен. Во многом земноводные противны нам, потому что чужды.