– Может, и жаворонок, и сова, и голубь.
– Никогда не замечал.
– Присядь.
Кеша плюхнулся в кресло напротив. Я поинтересовался тетрадью, которую он никому не показывал и не давал читать. Нарастала нервозность.
– Вы хотите полистать? – спросил Кеша.
– Я больше тебе скажу, прочесть!
– Зачем? Тетрадь моё личное дело.
– О, я считал, что мы семья!
Перед глазами стояла удручающая картина. Первая мысль, пришедшая в голову, возмутила и поразила меня. Я представил, как жестоко расправлялся над помощником, как он кричал дико, проливая слёзы, каким осмысленным было выражение лица в последнюю секунду его предсказуемой, тягучей, но такой желанной жизни. Он ненавидел меня, рычал проклятия! Как же я убил его? Вернее, каким способом? Был ли у меня нож или я убивал тем самым ломом, о котором после благополучно забыл? Наверное, именно поэтому я не заглядывал в сарай!
– …обижу. Владимир, возьмите, – сказал он, наморщившись озадаченно. – Вы слышите меня?
– Конечно.
– Раз так, то ладно. Берите, в ней всё самое сокровенное обо мне, – произнёс Кеша ласково и протянул тетрадь. – Возьмите, не стесняйтесь. Что-то вам покажется пресным, что-то не очень…
– Я не стесняюсь. Сейчас так зачитаюсь, что пропущу работу!
Скупо улыбнувшись, я погрузился в чтение. Читал медленно, далеко не внимательно. Смысл написанного постоянно ускользал. Я начинал сердиться. Сделалось мне очень стыдно за слабость и равнодушие к Кеше. Он терпеливо ждал мнение по собственному простому творчеству и радостно заикался от волнения, если спрашивал, когда я закончу новую главу. Прошёл час, верно, самый бестолковый и нудный за последние годы.
– Пора вам на работу. Продолжите, как приедете, – сказал Кеша и, потянувшись, зевнул с большим удовольствием. – Ну как?
– Да… неплохо, – ответил я весьма уклончиво и, скрывая смущение и раздражение, пробормотал вполголоса так, чтобы мои слова не были восприняты серьёзно: – Красивый слог. Тебе бы подучиться, да в писатели или журналисты пойти.
Глава одиннадцатая.
Старуха в бархатном платье
Костя поливал гибискусы удобрением да всё спрашивал о Кеше. Он до сих пор испытывал стеснение и робко, и неловко отвечал мне, но больше не вытворял подлые штучки. Узнав о предательстве, Дмитрий Костяшкин отчитал работника. Я урезал ему зарплату за август, чтобы он и в дальнейшем не потакал своему эгоизму.
Посреди дня в магазин стремительно ворвалась старуха. Полная, невзрачная, с пунцовым лицом, которое прорезали глубокие скорбные морщины, она с потерянным видом бродила от цветка к цветку. Пухлой и короткой рукой она водила перед собой, другой поправляла жидкий светло-русый пучок. Иногда кроткий взор её задерживался на мне. Старуха смотрела с какой-то безмерной гордостью, как я обслуживал клиентов, и не подходила к кассе ближе, чем на два метра. Её серо-зелёные глаза смеялись. Их же наполняла нестерпимая горечь.
– Вы не знаете, кто она? – спросил Костя шёпотом.
– Не знаком. А ты?
– Нет. Фанатка?
– Лишь бы не моя! Я не очень хорошо отношусь к фанатам, особенно ярым. Почему она ничего не покупает?
– Не знаю. Может, вы ей симпатичны? – предположил со смехом Костя. – Вот бы стать таким же популярным у женщин! Они не любят меня. Я серая мышь для них, невидимка! Ничем не уникален, в отличие от вас.
– Следи за тем, что говоришь. Ну, кто я?.. Спрошу, что ей надо, и дело с концом.
– Заметьте, ситуация похожа на ту, что происходила с помощ… Кешей. Желает поработать?
– Но они отличаются между собой, – возразил я спокойно. – Ты постой тут, собери букет для мужчины. Вон он, около ромашек мнётся.
Я подошёл к старухе, позвал её тихонько и тронул за правое плечо. Она отпрянула от неожиданности, повернулась медленно, зажав плотно слабенькие кулачки, и сморщила горбатый нос, усыпанный нежными веснушками. Вблизи она выглядела, как светлый ангел.
– Извините, что беспокою, но… вам что-то нужно? Если так, вы бы могли обратиться ко мне. Я всегда к вашим услугам. Или Костя, то есть, Константин Котиков. Он окажет вам посильную помощь, если вы попросите.
– Нет, нет, нет! – поразилась старуха и скуксилась обиженно. – Почему же ты обращаешься ко мне на вы? Я разве чужая для тебя?
– Вы обознались.
– Саша! Сашенька!
Она приникла ко мне и зарыдала судорожно на груди, светясь от долгожданной радости и печали. Тело её трепетало от страха быть отвергнутой.
С искренним непониманием я воскликнул:
– Путаетесь! Обознались! Не знаю я вас.
– Как же? Что ты со мной делаешь?
Я высвободился решительно, но мягко из тесных объятий. Костя был удивлён не меньше, но притворился, что не слышит нас, и отвлекал людей, которые с любопытством хотели понаблюдать за трогательно-драматичной сценой, и развесили уши.