– Ну ты где, Ленни?
В этот самый момент массивная входная дверь впустила Освальда, Найджела и Винсенту – в пальто и в муфтах, припорошенных снегом. Элиот уставился на меня с полураскрытым от возмущения ртом.
Все они тем не менее не растерялись и хором крикнули: «С днем рождения!» И бах! бах! – грохнули хлопушки. Под дождем из конфетти друзья набросились на меня с объятиями и разрумянили мне щеки поцелуями.
– Келси, я ведь велел тебе оставаться наверху!
Элиот смахнул с моих волос остатки конфетти, хотя этот жест больше походил на шуточный подзатыльник.
– Да ты куда-то пропал! – отшатнулся я и сам провел рукой по волосам, зачесывая их назад.
– Я просто спрашивал, будет ли Софи.
– Нет, увы, – грустно улыбнулась Винсента, – ее не будет. Но она передала подарок!
Пожилой камердинер Жак с почтением принял из рук Винсенты две розовые коробочки, украшенные белыми атласными бантами, – от нее самой и от Софи. Лакеи Луи и Лео складывали прочие подарки на золотистую багажную платформу. Камеристка Мари взяла у Винсенты муфту, Лина сняла с нее пальто и шаль, Луиз поправила бант и розы на пышном низком русом пучке. Еще одна девушка, Леа, помогла Освальду отцепить цветочную брошь с лацкана пальто и протереть запотевшие от резкого тепла очки. За Найджелом поухаживать никому не удалось: он сунул шарф в рукав и сам повесил куртку на рогатую вешалку.
– Я сегодня снова шел мимо катка, – сказал он, поправляя взлохмаченные кудри у зеркала. – Подумал, что было бы здорово покататься вместе.
– Чур, я в ботинках, потому что на коньках точно упаду, – усмехнулся Освальд.
– Ос, ты и в ботинках упадешь.
– И то верно.
– Я не шучу. У всех ведь есть коньки?
– Не знаю, как остальные, но лично я сегодня пытаюсь их не отбросить, – раздалось из-за наших спин.
Все замолкли и обернулись. В дверях стоял Валентин, чуть румяный от холода.
– Что? Если бы вам пришлось двое суток подряд разбирать объявления о знакомствах за недобросовестного коллегу, который свалил эту работу на вас, еще не так бы запели!
Слуги бережно сняли с него длинное серое пальто и забрали из рук розовый сверток, а перчатки и шарф он стянул сам. Потом он улыбнулся и заключил меня в крепкие объятия.
– Привет, Келси!
– Воображаю: Валентин Грант, блестящее перо, копается в записульках вроде «Надоели пресные сумерки жизни, хочется пережить хоть один миг счастья с будущей супругой»! – Найджел состроил преувеличенно трагичную мину.
Валентин усмехнулся:
– После трехсотпятого «не вижу радости и счастья» и «одинокая жизнь невыносима» мне начало казаться, будто я читаю собственный дневник. Хорошо, что как раз в тот момент попалось нечто в другом роде: «Молода, интеллигентна, образованна, знаю четыре языка, доброго, мягкого нрава». Подумал: о, не Винсента ли?
Все взгляды обратились на розовую от холода и смущения Винсенту, которую Луиз как раз поддерживала под руку, помогая надеть домашние туфли. Она засмеялась:
– Ну вы что? Зачем бы я стала туда писать?
– Мое сердце разбито! – Найджел картинно закрыл глаза ладонями.
– Найджел, я бы никогда…
– Это шутка, милая, – улыбнулся он и под наш дружный смех подошел к Винсенте и приложил ее руку к своим губам. – Покажи-ка всем платье.
Винни покружилась в своем струящемся алом платье, а потом потянула за две атласные ленты на боках, и в ту же секунду развернулись два алых полотна. Пораженные сходством с силуэтом богини Ники, мы замерли. Как только Винсента отпустила ленты и крылья вновь слились с платьем, Найджел оглушительно захлопал, и мы тут же поддержали его.
По черно-белым мраморным плиткам мы прошли из прихожей в большую гостиную перед парадной столовой, где расположились на молочного цвета диванах, ожидая приглашения к столу. На правах именинника я стал оценивать, насколько точно мои дорогие друзья соблюли предложенный дресс-код. Я назвал его «Ирис» – в переводе с древнегреческого «радуга». Алое платье Винсенты открывало спектр. Яркие апельсиновые гольфы, мелькавшие между черными брюками и лаковыми туфлями Элиота, продолжали его.
– Где же желтый? – спросил я.
– Любой каприз именинника, – ответил Ленни и расстегнул две верхние пуговки жилета под пиджаком.
– А я говорил, что цвет должен быть на виду, – заметил я.
– Письменно это не было закреплено, а потому поддается вольной интерпретации.
– В банковских делах Ричмонды тем же руководствуются? – с усмешкой поинтересовался Валентин.