– Ты даже не стараешься. Еще один ход – и ты проиграешь.
– А может, я и хочу проиграть?
Вал опустил глаза на свой лист и задумчиво поцокал языком.
– Ка-один.
Я вписал рядом с тремя крестиками четвертый и подарил ему торжественную улыбку:
– Убил.
Спустя минуту раздался победный вопль Найджела. Теперь только Элиот и Винсента сверлили друг друга взглядами, сидя в креслах у рояля. Вернее, Элиот был спокоен, а вот Винсента хмурилась и жевала атласную ленту своего платья. Ее беспокойство оказалось не напрасным: Элиот поддавался.
– Мне было как-то неудобно обыгрывать даму, – невозмутимо произнес он, когда мы все обступили его кресло.
– Элиот, ты думаешь, я настолько…
– Ни в коем случае.
– Тогда в чем проблема?
– Проблема в том, дорогая, – обратился Найджел к Винни, – что тебя, кажется, обыграли еще несколько ходов назад, а ты попала только… в два линкора. Молодец.
– Да, ты просто умница! – подхватил я, легонько толкая локтем Валентина.
Он отстраненно закивал, но с моей подачи Винсенту поддержали аплодисментами и Ос, и Элиот, и – громче всех – Найджел. Слегка раздосадованная, Винни лишь закатила глаза и смяла свой листок.
Покончив с морским боем, мы перешли к другим играм и к напиткам покрепче. Освальд, устроившись у камина, меланхолично рассуждал, что Элиоту в таких огромных апартаментах определенно нужна компания – например, кот, собака или сам Ос. Найджел играл на рояле «Волшебную флейту», иногда прерываясь на пламенные поцелуи с Винсентой. Ленни с Валом лениво передвигали шахматы, а я сидел рядом. Вместе мы наблюдали за нашим молодым трио и вспоминали время, когда и нам было по двадцать два – двадцать четыре. Каким все казалось волнующим, неизведанным и оттого романтичным!
Валентин, казалось, не пьянел вовсе, но в какой-то момент я начал замечать, что его взгляд то и дело надолго примерзает к окну за рождественской елью. В темном стекле отражались огоньки гирлянд и покачивался уличный фонарь, но Вал не любовался ими. Его глаза что-то напряженно выискивали в темном окне напротив.
– Вон там силуэт, он пошевелился, – пробормотал он будто сам себе. – Это они, я уверен…
– Брось, тебе чудится. Там давно никто не живет. – Ленни с аристократической бесстрастностью осушил бокал. – Кстати, шах.
В последние три месяца Вал не раз заговаривал о слежке. То и дело он замечал краем глаза странных незнакомцев, ощущал чье-то присутствие за спиной. На службе, у дома, в гостях. По вечерам ему мерещились за окнами темные силуэты, и уже с полгода он не появлялся один в общественных местах. Из редакции газеты его забирал кучер Ричмондов, или я сам заезжал за ним, и мы шли ужинать в Ledoyen. Не далее как сегодня утром, когда мы направлялись по делам в Восьмой штаб жандармов по одному из переполненных бульваров, из окна экипажа он указал на человека в толпе и прошептал: «Это они». Но в качестве своих преследователей Вал всегда называл мужчин в черном, а в этот раз толпа состояла из женщин, скандирующих «За сестер Мартен!» – это была демонстрация по поводу нашумевшего дела трех девушек, убивших собственного отца.
Ведущие издания Парижа нарекли их помешанными психопатками, призывая на их головы все кары небесные; однако вскоре из либеральных изданий стало известно, что отец избивал каждую из них, и их преступление было актом отчаянной самозащиты. Дело вызвало широкий резонанс. Опасаясь беспорядков, власти запретили марш в поддержку сестер, но люди вышли без разрешения. Главным образом, как я и сказал, это были женщины – яростные, раскрасневшиеся от крика, с транспарантами и алыми лентами. Они заполнили улицу, как заполняет сухое русло раздувшийся по весне поток, и нехотя разошлись, когда толпу прорезал строй конных жандармов. Мы с Элиотом так и не заметили никого подозрительного и подумали, что Вал встревожился просто от вида обозленной толпы – что было вообще-то ему несвойственно, ведь по долгу службы он нередко бывал свидетелем различных стачек.
– Беру коня, – лениво произнес Элиот, и я вынырнул из воспоминаний.
Вал смахнул фигуры с доски:
– Я сдаюсь.
Была моя очередь играть с Валентином, но я видел, что он уже не в духе: об этом ясно говорили его блестящие глаза и розовые пятна на впалых щеках. Еще немного, и его сознание вплывет в тревожные воды. Так бывало всегда, стоило ему выпить лишнего. Я коснулся его плеча и одними губами выговорил: