— Сейчас иду.
Когда Кеара готовит, всегда слушает квартет Дейва Брубека — я узнал ударники, открывающие «Тейк-5». Барабанная дробь лёгкая, воздушная, словно падающий на стекло песок; только вслушавшись, можно уловить плавный переход от полного спокойствия к безумному напряжению и обратно. Ударные, а потом соло на саксофоне: звуки переливчатые, то угрожающие, то игривые.
— Классная вещь, — похвалил я. — Джаз мне не нравится, но эта песня — нечто особенное.
Кеара передала мне бокал.
— Когда я была маленькая, мама часто мне играла. Я сидела под роялем и смотрела, как её ноги нажимают на педали.
Перед глазами кружится калейдоскоп: представляю Кеару ребёнком, её маму, братьев и сестёр, её жизнь, какой она была до меня и какой будет после.
Глотнув вина для храбрости, я поцеловал Кеару.
— Эй, — прошептала девушка, обняла меня свободной рукой и притянула к себе, — зачем ты это сделал? — Голос тихий, словно шелест ветерка.
— А что, нужен особый повод?
— Нет! — рассмеялась она.
— Может, требуется письменное разрешение? Существует какой-то образец?
— Прекрати! — Кеара прильнула к моим губам, и мы закружились возле кухонного стола под аккомпанемент саксофона, ударных и фортепиано. Поцелуем поблагодарив за танец, Керра вернулась к готовке ужина.
Проведённые с ней минуты всплывают в памяти, даже когда я один. Однажды мы устроили праздник: Кеара нашла новую работу, а какой-то режиссёр пригласил её сниматься в эпизодах. У меня подарок: маленький свёрток, который я положил ей на ладонь.
— Что это?
— Открой и посмотри.
Несколькими неделями раньше я сидел в баре, дожидаясь окончания смены, и Кеара рассказывала об одной посетительнице. У женщины были такие классные духи, что моя девушка буквально прилипла к столику, где та устроилась со своей подругой, а потом набралась смелости и спросила, как называется аромат. Эту историю я услышал за четвертой порцией бурбона, косячок мы ещё в перерыв выкурили.
Открыв флакон, Кеара нанесла духи на запястье.
— Как ты догадался? — недоумевала она, жадно вдыхая новый аромат.
— Ты же сама мне рассказывала! Про ту женщину из бара. Духи показались тебе слишком дорогими…
— И ты не забыл? Невероятно, мы же под таким кайфом были!
— Я помню каждую секунду, проведённую рядом с тобой, — сказал я и снова чмокнул её в губы.
От таких воспоминаний сосёт под ложечкой, а на глаза наворачиваются слёзы. Чем лучше я узнавал Кеару, тем ярче становился многоликий образ, который я представлял в часы разлуки. Совсем как в детстве, когда мама говорила, что скоро должен вернуться папа, и от счастья я забывал обо всём.
Ни о ком, кроме сестры (наученный горьким опытом, я больше о ней не заговаривал), Кеара не рассказывала, хотя мне страшно хотелось знать, как она росла, как училась, почему решила перебраться на Запад и стать актрисой. Однако на откровение принято отвечать откровением, которое я не мог себе позволить. С теми, кто не привык следить, записывать и фиксировать, всё иначе, интерес у них не корыстный, а искренний.
Иногда я даже не мог заснуть, до того хотелось излить душу; вместо этого я лишь сжимал её в объятиях так крепко, что запросто мог причинить боль. Но Кеара никогда не жаловалась, только стонала. Я измерял глубину её дыхания, считал, сколько раз она погладит мои пальцы, прежде чем заснёт. Я рисовал в темноте её профиль, снова, снова и снова, и полному счастью мешала лишь ложь, которую ежедневно приходилось говорить любимой.
* * *Я на пути в мексиканский городок, где продают нужные мне наркотики. Примерно через час в затылок вопьются тупые зубья циркулярной пилы. Изо всех сил жму на газ, одновременно стараясь быть осторожным, ещё не дай бог аварию устрою! Чтобы найти упаковку пропоксифена, пришлось перетряхнуть всю сумку: блокнот, сменная одежда, размазавшаяся по дну зубная паста.
Над украшенной лампочками стрелкой жёлтые неоновые буквы: НОЧНОЙ, а дальше пронзительно розовые: МОТЕЛЬ. Я уже не раз здесь проезжал, чаще всего ночью. В тот вечер за буквами почудился лазоревый фон, а небо, всего секунду назад чёрное, сияло, словно море в штиль. Минуты ослепительной красоты сначала говорят, а потом кричат: пора искать убежище, тихое, достаточно тёмное, чтобы нельзя было различить синий.
За конторкой, освещенной розовой неоновой надписью «Свободные места», сидели хозяева мотеля — пожилые супруги, — смотрели ток-шоу по истошно орущему телевизору с экраном размером со спичечный коробок.
— Могу я вам помочь? — Сжимая сигарету между большим и указательным пальцами, женщина подошла к конторке. Её окутанный облаком сизого дыма супруг остался сидеть в хлипком кресле-качалке, не обращая на меня ни малейшего внимания. На нём тонкая майка с треугольным вырезом, обтянутые чёрным трико ноги не скрещены, а переплетены между собой подобно водорослям. Сто шестьдесят пять сантиметров кожи, костей и пятен от никотина. Инвалидной коляски не видно, значит, кто-то носит старика на руках.