— В каком-то смысле у него нет мозга, — сказал Зак, — он бесчувственен к боли, голоду, не откликается на зрительные раздражители. Органы чувств не поставляют в мозг впечатлений, и у него нет мышления, а психика находится на уровне эмбриона. Это образ общества, лишенного самосознания. Но если подключить к мозгу органы чувств, он переживет эмоциональный и интеллектуальный шок, который, быть может, превратит его из олигофрена в гения.
На другой кровати сидел черноволосый пациент с изможденным обугленным лицом, словно его снедал внутренний негасимый огонь. Иногда он скалился, издавая урчанье и хрип. Тянулся с постели к соседу — алигофрену, словно собирался его схватить. И глаза его при этом начинали светиться, как у голодного волка.
— Вкусно!.. Вкусно!.. — повторял он, сглатывая слюну.
— Этот господин возомнил себя каннибалом. Отказывается принимать обычную пищу, и мы вынуждены кормить его насильно. В обществе участились случаи каннибализма, которые отслеживаются телевидением и преподносятся публике как забавные проявления.
Мнимый людоед протянул к Заку дрожащие руки, оскалился и сладострастно произнес:
— Вкусно!.. Вкусно!..
Рядом находился маленький, упругий, как мячик, больной, который перескакивал с одного конца кровати на другой.
— Я — Президент! — крикнул он и перескочил туда, где лежала полушка. — Нет, я — Президент! — крикнул и перескочил на скомканное одеяло. Я — Президент!.. Нет, я — Президент!..
Он метался с одной половины кровати на другую, утомленный до изнеможения. Казалось, в нем сжималась и разжималась пружина, не позволявшая остановиться. По лицу бежал пот. Он скакал, участвуя в изнурительном бесконечном споре:
— Я — Президент!.. Нет, я — Президент!
Садовникову было понятно, до каких степеней безумия дошла политическая жизнь страны, превратившая граждан в обитателей сумасшедшего дома.
В соседней палате были заперты женщины. Две из них спали, бесстыдно оголив ноги и груди, и Зак прикрыл их одеялами. Еще одна, молодая, с белым бескровным лицом, с черными огромными, полными горя глазами, сидела на кровати, прижав к обнаженной груди подушку. Покачивала ее, как ребенка, приговаривая:
— Машеньку мою отобрали… Малюсенькую мою унесли… Как же мамочка без Машеньки будет… Как же мамочке без доченьки быть…
— Ей кажется, что у нее отобрали дочь, — тихо произнес Зак. — Хотя никакой у нее дочери нет. Это наведенный бред, связанный с ювенальной юстицией.
Другая женщина, немолодая, с воспаленным, бурачного цвета лицом, увидев вошедших, вскочила на кровать с ногами. Подвернула полы халата, обнажив полные несвежие ляжки. Откинула назад жирные немытые волосы. И, держа у губ алюминиевую ложку, как держат микрофон, фальшиво, с экзальтацией, пропела:
— Настоящий полковник!..
Зак несколько раз хлопнул в ладони, поощряя певицу. Тихо сказал Садовникову:
— Общество напоминает перенасыщенный раствор аномалий, пороков, несчастий. А эти больные — осадок, который выпадает из общества на наши больничные койки. Их не вылечишь медикаментами. Между их психикой и общественной жизнью сложились устойчивые связи, которые питают болезнь. Исцеление наступит только тогда, когда исцелится окружающий мир. Их нужно поместить в райский сад, где цветут вечнозеленые деревья и по аллеям гуляют ангелы. Но где же я возьму в сегодняшней России райский сад?
Они вышли из палаты, слыша за спиной жалобные причитания: «Машеньку у мамочки отняли» и скачки на пружинах кровати тяжеловесной примадонны, которая счастливо выкрикивала: «Настоящий полковник!»
— Теперь я покажу пациента, ради которого пригласил вас сюда, — Зак сделал знак санитару, который угрюмо, как тюремный надзиратель, стал греметь ключами.
Железная дверь отворилась, и Садовникову показалось, что навстречу ему вырвались невидимые вихри страдания, ударили в грудь, в лицо, как бархатистые летучие мыши. Палата была одиночной, стены до потолка в серой масляной краске, окна замалеваны, с железной решеткой. На кровати сидела женщина с нерасчесанными черными волосами, голыми ногами в матерчатых шлепанцах. Она запахнулась в утлый халат, словно на дворе была стужа, и она куталась, сберегая остатки тепла. Лицо было страшно бледным, с черными, дрожащими от боли бровями. Губы искусаны, рот постоянно кривился, дергался, уродливо выворачивался, словно в ней извивался мучительный червь, рвущее внутренности веретено.
Когда Садовников вошел в палату, она дико на него оглянулась, вскрикнула, забилась в угол кровати, словно ожидала побоев. Все тело ее задрожало, тонкие пальцы посинели, сжимая халат, в глазах сверкнул слезный черный ужас, и она издала утробный рык, словно в ее хрупком изможденном теле шевельнулся и вздохнул зверь.