Колокольный звук блуждал среди ноосферы, отыскивал пропавшие строки. Заключал в невесомые объятия, возвращал из лазури на землю. Вера, как во сне, с закрытыми глазами, ловила вернувшийся звук. Извлекала из него, словно из невода, обрывки стихотворений. Так рыбак извлекает из тины жемчужную раковину или драгоценную рыбу.
— «Гончарных чаш багровое вино…» — прошептала Вера, и это все, что она сумела уловить из морского гула, среди которого нырял колокольный звук. Аристарх выхватил из кармана блокнот и занес в него волшебную, посланную Богом находку.
Садовников бил в колокол, на котором была оттиснута золотая молитва о страдальцах, претерпевших до конца все муки, снискавших победу. Звук уплыл туда, где больше не было мук, и вернулся, принеся луч погасшей звезды.
— «Незыблемые стены каземата…» — прошептала Вера. Строка была единственная из всего стихотворения. Аристарх записал в блокнот, не давая исчезнуть зыбкому звуку.
Колокол звенел печально и возвышенно. Садовников улавливал в звонах голос жены. Это она прозрачной тенью улетала в лазурь и возвращалась, принося на землю строку неумирающего стиха.
— «И милосердных рук прикосновенье…» — другая женщина произносила слова, те, что ей нашептала жена.
— «Все длится ночь докучливых вопросов…» — удары колокола улетали и, пройдя через миры, описав таинственные круги, возвращались, как возвращался на ковчег голубь, неся в клюве зеленую ветку.
— «Пусть палачи возьмут мои одежды…»
Садовников вдруг испытал невыносимую боль. Эта была тоска умирающего поэта, который оказался замурованным в темные пласты небытия без всякой надежды быть услышанным. В глухоте, где нет ни эха, ни отзвука, продолжал петь, дрожа своим соловьиным горлом. Лежа на грязных нарах, из последних сил заносил божественный стих на поля газеты, зная, что ее кинут в огонь.
— «Покров не уберег свой липкий снег…»
Это была мольба хрупкой, созданной для блаженства души, которую убивали среди жестокого мира, куда по ошибке она залетела. Душа, погибая среди криков конвоя, хриплого лая овчарок, ругани барачных невольников, грезила о лазурных морях и розовых мраморных храмах.
— «Там черной жабой притаилась смерть…»
Садовников бил в колокол, посылая душе поэта свое обожание, обещал посвятить жизнь поискам пропавших стихов, своей любовью и молитвенной мечтой совершить чудо воскрешения. Вера, шептавшая бледными губами случайные строчки, участвовала в этом чуде. В нем участвовала жена, напитавшая колокол своими песнопениями. И все они двигались в едином кругу, соединенные музыкой сфер.
— «Таинственный обряд кровосмешенья…»
Садовников смотрел на Веру и вдруг почувствовал, как дорога ему ее беззащитная, раненая душа. Как много она, рожденная для солнечного счастливого танца, претерпела. Как преданно и стойко станет он ее защищать, не пуская к ней тьму.
— «В глазах померк божественный акрополь…»
Это была последняя строка, уловленная колоколом в ноосфере. Садовников еще некоторое время посылал звоны в небо. Но Вера молчала. Больше не слышала стихов. Садовников устало отпустил веревку, и колокол успокоился. Висел, величественный и немой, с золотой Богородицей и молитвой.
— Прочитай, что успел записать, — попросил Аристарха Садовников. И тот, повернув блокнот к солнцу, стал нараспев читать:
— Пусть люди бьют в колокол, и колокол допишет стихи, — Садовников простился с Аристархом и повел Веру к машине.
Дома они сидели за столом, разделенные полосой красного вечернего солнца. Она спросила:
— Кто вы? Почему от ваших рук исходит целебная сила? Почему я слышала сегодня этот измученный голос? Как вы получили этот дар?