— Слушайте, мужики, анекдот, — вице-губернатор Находкин, заранее хохоча, содрогался узким телом. — Американцы сбросили на Россию атомную бомбу. Погибло три миллиона человек. Россия сбросила на Америку резиновую бомбу. Погибло двадцать миллионов человек. Бомба продолжает прыгать.
И все грохнули хохотом, крутили головами, били кулаками по столу, а Находкин, торжествуя, мерцал зелеными глазками.
— А вот анекдот, — полковник Мишенька дождался, когда смех утихнет. — Едут два ковбоя. Увидели на земле бизонье говно. «Бил, — говорит один ковбой, — съешь это говно, я дам тебе десять долларов». Бил съел и получил десять долларов. Едут дальше, видят опять лежит бизонье говно. «Джон, — говорит Бил, — съешь это говно, я дам тебе десять долларов». Джон съел, получил обратно свои десять долларов. Через некоторое время он говорил: «Бил, тебе не кажется, что мы задаром наелись говна?»
Опять все хохотали, били друг друга по ладоням, опрокидывали рюмки.
— А вот анекдот, — прокурор Гриб сморщил свое коричневое лицо, а потом просиял зачарованной улыбкой. — Идут по лесу Майкл и Фред. Видят большое дерево. Майкл говорит: «Давай попробуем обхватить его вместе». Фред согласился, обнял дерево, а Майкл связал ему руки, оттрахал в задницу и ушел. Идет мимо Пит. «Ты что здесь делаешь, Фред?» — «Да вот, меня Майкл связал». — «Крепко связал?» — «Крепко». Пит оттрахал его в задницу и ушел. Идет мимо Том. «Тебя что, связали, Фред?» — «Ладно, трахай и проходи!»
Смеялись так, что подпрыгивали стаканы и с плеч слетели простыни, а они продолжали хохотать, содрогаясь животами.
— Вот если бы жив был наш друган Рома Звукозапись, царство ему небесное, — произнес Иона Иванович, — уж он бы этому Маерсу засунул в жопу паяльник, записал на диктофон его свинячьи визги, а мы бы их потом по радио передали.
Дверь в предбанник отворилась, мелькнуло растерянное лицо банщика, и вслед за ним в предбанник вошел человек. Вид его был ужасен. Весь в земле, с разложившейся плотью, из которой выпадали синие распухшие внутренности. Мясо с лица отекало, как жидкая известка, и обнажались кости черепа, оскаленные зубы с золотыми коронками. В глазных яблоках шевелились черви. В руке он держал испачканный землей мобильный телефон, на пальцах были видны длинные, отросшие в могиле ногти. И несмотря на ужасный вид мертвеца, Иона Иванович узнал этот узкий лоб, продавленную переносицу, сутулую походку. Это был Рома Звукозапись, вставший из могилы и пришедший на зов закадычного друга.
— Рома, братан, ты пришел? — Дубок протрезвел, с его распаренного тела исчезли малиновые пятна, он стал белый как мел, и рука потянулась ко лбу, собираясь совершить крестное знамение. Остальные оторопело смотрели. Вице-губернатор Находкин пытался накрыться простыней. Полковник Мишенька шарил на голом бедре в поисках пистолета. Прокурор Гриб перестал жевать, и кусок колбасы торчал у него изо рта. — Что ты хочешь, братан?
Мертвец покачивался на нетвердых ногах. Поднес телефон к глазам, в которых кишели черви. Длинным ногтем стал набивать клавиши, которые загорелись призрачным синим цветом. И в ответ на вешалке, где висел пиджак Ионы Ивановича, зазвучал мотив «Мурки», и Иона Иванович стал клониться, теряя сознание, а его друзья повскакивали, собираясь кинуться в бассейн.
Мертвец вдруг выпрямился на окрепших ногах. Длинным жестом от паха к горлу расстегнул невидимую «молнию». Сбросил с себя оболочку с трупными пятнами, и Виктор Арнольдович Маерс, голый, розовый, в длинных звездно-полосатых трусах, выпрыгнул, приплясывая и хохоча:
— Ну, как я вас, господа? Посмешил, не правда ли? А вы тут, небось, о серьезном? Об американском заговоре, о народном восстании, о том, как бы этому американскому еврею Маерсу в задний проход паяльник засунуть? Полно, господа. Я вас всех люблю, уважаю. Обойдемся без паяльника, право.
Он радостно смеялся, усаживаясь за стол, тесня остальных своим упитанным розовым телом. Голубые глазки его счастливо блестели, и заговорщики постепенно приходили в себя. Начинали ему подхихикивать.
— Вот уж действительно, шутка!
— Да я и не испугался совсем!
— А ведь вылитый Рома Звукозапись. И телефон его, перламутровый, фирмы «Нокиа», сам ему в гроб положил.
Иона Иванович дико водил глазами, глядя на сброшенную, земляного цвета хламиду, на трусы Маерса, сшитые из американского флага, на хохочущее, шаловливое лицо полковника с родимым пятном на лбу, на мобильный телефон в его кулаке. В голове Дубка мешались виски, страх, ожидание неизбежной для себя катастрофы и мучительная, щемящая вера в возможность ее избежать. И его паническая, ищущая спасения мысль нашла лазейку, ведущую к спасению.