Прокурор, продолжая улыбаться своей лунной фарфоровой улыбкой, смотрел на Маерса, ожидая похвалы.
— Восхитительно! Вы настоящий злодей! Принимаю вас в Орден Тьмы! Своим рассказом вы подтверждаете, что русские — истинные злодеи. О, горе вам, пришельцы из космоса! Вас, неразумных детей Света, поглотит русская Тьма! Кто следующий?
Полковник Мишенька обратил к Маерсу свое простодушное крестьянское лицо, на котором цвели чудесные васильковые глаза, какие бывают у обитателей «страны березового ситца».
— Разрешите доложить, господин полковник?
— Докладывайте, — не возражал Маерс.
— Я ведь в начальники вышел из народа, без всякой мохнатой лапы. Мы от сохи, и звания себе добывали харкая кровью. Я в Первую чеченскую с ОМОНом стоял под Ведено. На блокпосты становились. Зачисткой занимались. Пару раз в горы на боевые ходили. А был у нас в отряде капитан, «Рыжий» звали, потому что голова была рыжая и глаза зеленые, как у кошки. Отношения с ним были нормальные, выручали друг дружку, под огонь попадали. Раз ведем зачистку в селе. А дома у чеченцев хорошие, не чета нашим деревенским, где гнилушки да деревяшки. У чеченцев — кирпич, ворота железные, крашенные зеленым или синим. Ковры, газовые плиты, посуда дорогая. Вхожу в дом, хозяев никого, попрятались. И вижу, стоит телевизор «Панасоник», новенький, с большим экраном. А я давно о таком телевизоре мечтал, да не было денег купить. Только собираюсь брать, чтобы в бэтээр загрузить, входит Рыжий с тремя бойцами. «А ну, говорит, поставь. Я его раньше тебя заметил». «Уйди, говорю. Вещь моя. Ступай в другие дома». А он автомат к моему животу приставил. Глаза злые, зеленые, как у рыси. Волосы рыжие торчком. Вижу, сейчас выстрелит. И другие, которые с ним, пальцы на спусковые крючки положили. «Черт с тобой, бери. Не долго будешь смотреть». И такая во мне была обида, такая к Рыжему ненависть, что пожелал я ему смерти. Ладно, проехали. Воюем дальше. А был у меня знакомый чеченец Ахмат, который иногда в часть приезжал, овощи привозил. Я ему помаленьку патроны сбывал, пару гранат, пачку пластида. Он хорошо платил. Куда он потом их девал, не мое дело. Раз посылают группу, в которой Рыжий был старшим, на спецзадание, домик один в соседнем селе проверить, по наводке, будто бы там один полевой командир укрылся. Группа должна уйти завтра, а вечером ко мне Ахмат заявился, привез огурцы, помидоры. Я ему говорю: «Заплачу тебе не деньгами, не патронами, а информацией». И рассказал о спецзадании Рыжего, указал маршрут, состав группы. Утром группа ушла, а через час по рации Рыжий просит поддержки. Группа попала в засаду, оба бэтээра подбиты. Меня посылают на помощь. Не скажу чтобы я торопился. Когда приехал на место, на трассе два бэтээра дымятся, кругом бойцы лежат, у каждого в голове дыра, так они раненых добивали. А на броне бэтээра стоит отрезанная голова Рыжего. Волосы торчком, зеленые глаза открыты, а в них огоньки блестят. «Что, капитан, телевизор смотришь? Хорошая марка, «Панасоник».
Мишенька тихо смеялся, и, казалось, его голубые глаза видят не обугленные, лежащие на дороге тела, а ржаное поле с чудесными васильками.
— Прекрасно! — хлопал в ладони Марс. — Еще один безупречный рыцарь Ордена Тьмы. Вам слово, сударь мой, — обратился он к вице-губернатору Находкину, — надеюсь, вам есть что рассказать.
— Уж не знаю, достопочтенный Виктор Арнольдович, сумею ли я соответствовать высоким требованиям, отрывающим дорогу в аристократический орден. — На узкой змеиной головке Находкина открылся ротик, и быстрый язычок облизнул сухие губа, а изумрудные глазки вдруг полыхнули рубином. — Был у меня один случай, когда я работал в инспекции по землеотводам и ездил на своей подержанной «Ниве», — не чета сегодняшнему «мерседесу», — ездил по нашим бедным селам, где уже не осталось людей, а только одни гнилушки. Под вечер, на лесной дороге, пробило у меня сразу два колеса. Одно сменил на «запаску», а другое кое-как подкачал и с грехом пополам доехал до деревушки. Не деревушка, а одна избенка, а рядом с избенкой церковь, деревянная, высокая, с шатром. Постучался в избушку. Открыл старик с бородой, в подряснике, лицо худое, истовое, какие на иконах пишут. Оказался священник, который один живет и лет десять эту церковь возводит, бревно к бревну. У него была такая же «Нива», и он мне запасное колесо одолжил, чтобы я потом вернул. Была уже ночь на дворе. Отец Василий, так его звали, меня в дом завел, ужином угостил и историю свою рассказал. Десять лет назад жена у него умерла, которую очень любил, и в память о ней решил он церковь поставить. Верующих никого, последняя старушка три года назад съехала на погост. А он все церковь строит. «Не для себя, говорит, а для Бога. И в память о ненаглядной жене». Уложил он меня за печь, на теплое место, накрыл, сам перед лампадкой молится. А меня что-то жжет, не дает уснуть. И какая-то ярость во мне, ненависть к отцу Василию. Он здесь подвиг вершит, из последних сил венцы строгает, окна в церкви стеклит, чтобы восславить Бога и памятник жене воздвигнуть, а я за всю свою жизнь ни одного доброго дела не сделал, людей обсчитывал, взятки брал, начальству угождал, жил, как червяк. И он своим подвигом мне укоризна. Он герой, подвижник, Богу угоден, а я слизняк, ничтожество, все людям противен. Так и не заснул всю ночь, проворочался, как на углях. Утром отец Василий перекрестил меня, пожелал ангела хранителя и проводил в дорогу, а сам пошел в церковь молится. Я еду, а самого ненависть жжет, будто кто-то в меня вселился и скребет когтями. Развернул машину, подъехал к церкви, вынул канистру. Плеснул бензин и поджег. Она загорелась сразу, вся смоляная, горючая. Факел до неба. Я на машину, и гнать. Оглянулся, и вижу, что из пламени, огромный, красный, до неба, встал человек с бородой, перекрестил меня и улетел вместе с огнем за лес. Потом я узнал, что отец Василий сгорел в церкви. Может, он в это время за меня молился. А мне легче стало, некому меня укорять.