Шатаясь, отекая водой, покрытые красными пятнами, сходились к столу. Жадно пили пиво, опасливо поглядывали на повелителя, который, пренебрегая простыней, приятно тешился холодным пивом.
— Теперь, господа, когда мы вырвались из рабства добра и света и нас связывают орденские отношения, позвольте каждого из вас попросить о любезности.
Члены ордена выглядели как ошпаренные туши. Глаза, полные рыбьей слизи, умоляюще смотрели на Маерса.
— Вам, господин прокурор, следует незамедлительно выписать ордер на арест восьми заговорщиков, планирующих захват власти. Вам, господин полицмейстер, надлежит произвести аресты и вместе с моими людьми провести тщательное расследование по методикам Гуантанамо. Вы, господин вице-губернатор, проследите за ходом строительства концертных эстрад, рассматривая их не как театральные подмостки, а как стартовые позиции систем противоракетной обороны, способные отразить атаку из космоса. Вам же, Иона Иванович, исходя из ваших связей с преступным миром, предстоит взорвать священный дуб, который казался засохшим, но потом вдруг распустился и весь покрылся желудями.
— Но это может вызвать волнения, Виктор Арнольдович, — возразил Иона Иванович. — К дубу стекается множество язычников и православных. Многие исцеляются, воскрешение дуба рассматривается как чудо.
— Вот и хорошо, что будут волнения. Надо сделать больно и язычникам, и православным. Пошлите вашего наперсника Федю Купороса с мешком взрывчатки, и пусть он взорвет дуб.
Рыцари Ордена Тьмы послушно пили пиво, остужая ожоги третьей степени.
— А теперь, господа, настало время, как того требует традиция, присягнуть на верность единственной сверхдержаве мира, пославшей меня в ваш дикий и опасный для проживания край. Целуем флаг США, господа!
Маерс взял трусы. Держал их на вытянутых руках. И все подходили, благоговейно склонялись, целовали трусы. Когда очередь дошла до Ионы Ивановича, он почувствовал, как его душат слезы. Это были слезы любви, верности, благодарности, а также невыносимой тоски по своей загубленной жизни. Рыдая, он припал к трусам, поцеловав символ великого государства.
Глава семнадцатая
Андрей Витальевич Касимов, губернский богач, владелец соляных копей и неутомимый собиратель бабочек, приблизил свое утонченное, с внимательными глазами лицо к стеклянному куполу, под которым, на влажной ткани, лежала бабочка. Пойманная Андреем Витальевичем в Кении, на одиноком цветке, розовевшим среди вялой саванны, она завершила свою жизнь в сачке, когда ловкие пальцы Касимова сломали ее хитиновую грудку. Лежала на ладони с трепещущей спиралькой хоботка, и, глядя на ее темные, с алыми и синими пятнами крылья, Касимов видел близкий, розовый, опустевший цветок, белесую до горизонта саванну и голубой снег на Килиманджаро. Все это таинственным образом запечатлелось на крыльях бабочки как на слайде, и Касимов вновь переживал тот упоительный миг.
Он приподнял прозрачный колпак, и на него пахнуло легким тленом, как из раскрытого стеклянного саркофага. Бабочка лежала на влажной пелене, усыпанная мельчайшей росой, и ее увлажненные, ставшие мягкими крылья чуть приоткрылись, и угадывался волшебный узор. Касимов благоговейно, с религиозным обожанием, взял пинцетом бабочку, держал у глаз, мысленно целуя эту драгоценную икону, на которой изысканный живописец начертал житие африканского божества.
Стальная булавка напоминала голубоватый тончайший луч, и он окунул ее в зазор между крыльями и вонзил в хитиновую спинку, которая слабо хрустнула, пропуская тонкую сталь. Сжимая чуткими пальцами булавочную головку, он перенес бабочку на липовую расправилку. Деревянное ложе хранило следы множества проколов, разноцветную пыльцу, оставшуюся от других, побывавших на расправилке бабочек. Касимов дорожил этой старой расправилкой, над которой провел упоительные часы, когда бабочка, словно мерцающий слайд, возвращала ему видения саванны, джунглей, цветущих ущелий и благоухающих долин. И теперь, точными движеньями хирурга, он раскрывал пинцетом сложенные крылья, как раскрывают складень. Закреплял их отточенной сталью, и бабочка во всей первозданной красоте, с влажными синими и алыми пятнами, с хрупкими усиками и пушистым ворсом на тельце, возвращала ему тот чудесный африканский день, сладкий душистый ветер, розовый, дрожащий цветок и голубой ледник, мерцавший на великой горе.