Юноша бездыханный лежал на полу, изо рта лилась черная, как варенье, кровь. Но его не замечали, упоенно танцевали, перепрыгивая через мертвое тело.
— Сударыня, вы следующая? — Маерс галантно обратился к девушке с очаровательным лицом и приоткрытой грудью, на которой переливался декоративный крестик. — Вы действительно хотели бы иметь от меня ребенка?
— Почему бы нет, — смело ответила девушка, поднося к свежим губам чубук кальяна. Стала осторожно вдыхать, поднимая и опуская острые плечи, и крестик на ее груди чудесно мерцал. Сделала глубокий вдох, и лицо ее стало восхищенным, словно она взлетела, чтобы потом упасть с высоты в лазурное теплое море.
— Смотрите, Джебраил Муслимович, — Маерс снова зажег перед Мамедовым млечный экран, и на нем, как на мониторе медицинского прибора, возникло прозрачное лоно, и в нем крохотный, как розовая креветка, эмбрион. Головка без шеи, черные бусины глаз, пульсирующие ножки и ручки. Зародыш дрожал, трепетал, поглощал материнские соки, заключенный в студенистое, с жемчужным отливом, вещество. На глазах увеличивался, темнел, становился смуглым, фиолетово-черным, покрывался колючей щетиной. В голове обозначился хищный клюв. На лапках заострились железные когти. Он раздирал ими материнское чрево, долбил материнскую плоть отточенным клювом. И вдруг страшно увеличился, разорвал мешавшие зыбкие ткани и рванул на свободу. Превратился в зловещий аппарат с жестокими черными крыльями, заостренным фюзеляжем. С ревом, выбрасывая багровый огонь, ушел в небеса, в туманную звездную даль, где гасли и умирали светила, затухал Млечный Путь, и открывалась непроглядная Тьма, безмолвная пустота, в которую провалилась Вселенная.
Девушка лежала на полу. В глазах ее застыл стеклянный кромешный ужас. А вокруг танцевали, целовались, и ловкий танцор, копируя Майкла Джексона, ходил вокруг упавшей девушки скользящим шагом.
Джебраил Муслимович испытывал восторг и ужас. Он, заурядный торговец наркотиками, в вечном страхе перед изобличением и тюрьмой, вынужденный таить свое состояние, общаться с грязными чиновниками и продажными полицейскими, становился подданным великой страны, основателем мирового научного центра, профессором Тьмы, директором вселенского мрака. Пытаясь уверить себя, что это не сон, что стоящий рядом с ним босой американский полковник является другом и покровителем, Мамедов смотрел, как охранники вытаскивают за ноги бездыханных юношу и девушку и волокут в коридор.
— Кто следующий? — взывал Маерс, похожий на владельца забавного аттракциона. — Кто хочет поучаствовать в звездных войнах?
Парень в безрукавке, с татуировкой на выпуклом плече, мечтавший пострелять в Ираке, взял в рот чубук. Сильно, со свистом вздохнул, так что уголек в медной чаше вспыхнул фиолетовым язычком. Его лицо, мужественное и смелое, вдруг расплылось в идиотической улыбке счастья, изо рта потекла слюна, а глаза закатились, открыв голубоватые, как облупленное яйцо, белки.
На экране, как на рентгеновском снимке, был виден юноша, у которого просвечивал скелет, дышали внутренние органы и в легких колебался темный сгусток дыма. Не исчезал, не улетучивался обратно при выдохе, а становился гуще, плотнее. Напоминал черную, образовавшуюся в легких опухоль. Внезапно голова юноши стала проваливаться в грудную клетку, погружалась все глубже и глубже, словно испытывала страшное давление, которое проталкивало голову сквозь ребра, и она подбородком выдавливала сгусток тьмы в область таза. Вслед за головой в глубь тела погружались плечи, бока. Словно человек выворачивался наизнанку, и его внутренние органы и кости оказывались снаружи. Наконец черный сгусток был выдавлен сквозь промежность, а вывернутое наизнанку тело представляло собой чехол кожи, на котором висели кишки, сердце, печень, перевитые синими жилами кости. Из расколотого черепа вытек мозг, и среди черепных осколков жутко смотрели выпавшие из глазниц глаза с яркими белками и темными зрачками. Черный сгусток полетел в небеса, закрыл собой солнце, которое превратилось в огромный подсолнух с чернильной сердцевиной и ядовито-оранжевыми лепестками. Лепестки стали меркнуть, опадали и гасли, и земля, на которую падали лепестки, становилась черной как уголь.