— Достаточно долго, свыше двух недель, длился мой роман с банкиром из Бангкока, буддистом, который привозил меня на виллу, укладывал на кушетку, вставлял благовонные палочки в самые интимные места моего тела и часами, медитируя, смотрел на душистые дымы.
При этих словах Евдокия Ивановна положила на колени Маерса свою ногу. Она сделала это так легко и привычно, словно это было ее любимое занятие, — ошеломить малознакомого человека своей непосредственностью и простотой обращения. Маерс даже не взглянул на ногу, будто она лежала на чьих-то других коленях, и кто-то другой мог поцеловать ее чуткие пальчики, провести трепетной рукой от округлого бедра, вдоль икры, до сухой щиколотки.
— Но самой впечатляющей была лафстори с чернокожим студентом из Гаити, исповедующим культ Вуду. Он увез меня в джунгли, мы поселились на дереве, в плетеной хижине. Он отправлялся на охоту и приводил к дереву пленных европейских туристов. Отсекал им головы, извлекал из них черепные кости и развешивал на дереве. Они высыхали, издавая при этом трупное зловоние, которое лишь возбуждала его эротические инстинкты. В конце концов я не вынесла ужасного запаха и попросила его отвезти меня обратно в Лос-Анджелес.
Евдокия Ивановна вдруг сильным и властным рывком перенесла на Маерса и вторую ногу, уселась на него верхом, как опытная наездница. И уже была готова вонзить в него свои серебряные шпоры, гнать его по полям и лесам, перескакивать вместе с ним пропасти, переплывать бурливые реки. Она ждала, что вольнолюбивый жеребец взовьется на дыбы, попытается сбросить ее, станет оглашать окрестность сердитым ржанием. Но жеребец оставался спокоен, не ржал, и упоительная скачка на некоторое время откладывалась.
— Я вернулась в новую Россию, сбросившую иго. Теперь вы знаете мою историю, мой друг. Мой отец, умирая, определил меня к Патриарху, который приблизил меня к себе и поручил заниматься экономикой, ибо церковь остро нуждалась в деньгах. Я занималась беспошлинной торговлей спиртом и табаком, создала сеть водочных заводов и сигаретных фабрик. Скупала акции автомобильных заводов, приобретала земли разоренных колхозов. Патриарх возвел меня в сан епископов и направил в город П., в ту самую землю, где, по велению ангела, я должна возвести алтарь всех религий, Храм Единого Бога.
Евдокия Ивановна, окончив повествование, на секунду задумалась. Но тут-то все и случилось. В этом было что-то стремительное, птичье. Евдокия Ивановна испытала огненную сладость и упоительное забвение. Только и успела заметить, как бравый офицер поправляет кортик, приглаживает виски, одергивает парадный китель. И только после этого предлагает ей руку:
— Позвольте, владыко, я провожу вас обратно в кресло.
Теперь они снова сидели, она — в удобном кресле, он — на диване, и беседа их продолжалась, получив несколько иное направление.
— Теперь, владыко, лучше вас узнав, я готов вас заверить, что в лице новой американской администрации вы найдете всяческое содействие. Мы станем помогать Церкви приобретать новые земли и угодья, желательно вместе с крестьянами. Мы увеличим приток денег в ваш банк, соединив его узами сотрудничества с католическими банками. Я готов рассмотреть закон, по которому местный бизнес будет обязан платить «церковную десятину». Я помогу вам выкупить часть акций у миллиардера Касимова, владеющего соляными копями. Ну и, конечно, розничная торговля в церковных лавках, свободных от налогообложений.
— Во всех церквях епархии станем молиться о вас, господин Маерс, — сдержанно поблагодарила Евдокия Ивановна, у которой голова все еще шла кругом.
— Теперь вернемся к теме, с которой мы начали наше знакомство. Я говорю о фестивале современного искусства, который открывается в городе.
— Я же обещала вам благословить открытие фестиваля.
— Хотел бы несколько подробнее остановиться на том, что я понимаю под современным искусством.
— В Париже упомянутый художник-сладкоежка водил меня в Центр Помпиду.
— Речь идет о чем-то более значительном и современном. В центре фестиваля будет инсталляция, изображающая сожжение семи человек. Сожжение настоящее, с кострами, воплями боли, с ревущей от сострадания или восторга толпой. И ваше благословение фестиваля должно прозвучать как анафема этим сжигаемым еретикам.
— Но ведь это смертная казнь. В Европе отменена смертная казнь.
— Здесь, в городе П., действует юрисдикция Соединенных Штатов Америки.
— Но ведь нет такого закона, по которому сжигают людей.