— Считайте, что такой закон за моей подписью издан.
Евдокия Ивановна призадумалась, даже прикусила пунцовую губку. В делах управления епархией она была строга, но не жестока. Даже запретила стрелять из ружей по воронам, которые портили позолоту куполов. Теперь же ей предлагалось освятить средневековый обряд, предать анафеме неизвестных людей.
— Но позвольте узнать, господин Маерс, что совершили эти грешники?
— Они ратовали за однополые браки и хотели устроить в нашем городе гей-парад.
— Фу, какая гадость. Это возмутительно. Но все-таки не настолько, чтобы предать их огню.
— Один из них, еврейский врач, лечит душевнобольных волхованием и черной магией.
— Это отвратительно, но за это нельзя сжигать.
— Тот, кто называет себя «колокольных дел мастером», подмешивает ртуть в колокольную медь, и от звуков колокола у людей случается рак.
— Это чудовищно. Но за это тюрьма, но не костер.
— Другой повесил в храме изображение Сталина, молится на него и говорит, что Сталин — это святой.
— Знаю о ком вы. Отец Павел Зябликов. Да он старый дурак, контуженный на войне. Его пошлю вон из храма, но не на костер.
— Я вам не все сказал, владыко. Они называют себя «не-стяжателями» и требуют изъятия церковных земель, национализации церковных банков, хотят вашу резиденцию, в которой мы сейчас находимся, отдать под детский сад, реквизировать парк ваших автомобилей и провести перепись ваших личных драгоценностей, чтобы передать их в Гохран. К тому же, они распространяют вредный клеветнический слух, что будто бы вы не мужчина, а женщина, и требуют вашего публичного медицинского освидетельствования.
— Боже, как велико их падение. Воистину, отсохшую ветвь срезают и бросают в огонь. Я предам их анафеме, и вы можете их жечь на здоровье.
За окном глухо ударил колокол. Евдокия Ивановна встрепенулась.
— Мне пора на службу. Приятно было побеседовать.
Евдокия Ивановна ушла за ширму, и скоро оттуда вышел величественный чернобородый архиепископ и, опираясь на посох, последовал к выходу, где его ожидали два монаха, отец Ферапонт и отец Пимен, оба молодые, страстные, с горящими взглядами.
Маерс остался в гостиной один. По комнате летал попугайчик, забавно картавя:
— Ферапонтик, почеши спинку!
Маерс изловил болтливую птицу и сунул ее в валенок, который почему-то в единственном числе стоял в углу.
Глава двадцатая
По городу П., разбрасывая фиолетовые вспышки, катил «мерседес», за рулем которого сидел длинноволосый араб и рядом с ним главный полицмейстер, полковник Мишенька. Следом двигался тяжеловесный автозак, пугая прохожих своим угрюмым жестоким видом. Машины подкатили к речному затону, где у причалов отдыхали лодки, катера и яхты, мучнисто белел неисправный теплоход «Оскар Уайльд», и лодочник Ефремыч, свесив с причала ноги, смотрел на поплавок, вот уже добрый час не подававший признаков жизни. Он услышал за спиной шаги. Увидел трех дюжих полицейских, которые схватили его за плечи, вздернули на ноги.
— Вы что, очешуели? — возмутился Ефремыч, уронивший удочку.
— Был рыбак, а стал рыбой. Твою чешую почистим, — полковник Мишенька ловко ткнул его под ребро, от чего Ефремыч охнул и замолчал. Его подвели к автозаку и пихнули в темную, прелую глубину. Чувствуя острую боль в ребре, он сел на лавку, слыша, как глухо заработал мотор.
Доктор Зак размышлял над суждениями Юнга, предлагавшего психиатрам искать в заболеваниях извращенные или подавленные архетипы и какие архетипы оказались подавленными в пациенте, грызущем и глотающем металлические предметы. Перебирая в памяти образы античных героев, он услышал в коридоре грузные шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился полицейский полковник:
— Ну ты, синагога, пора идти. Как же у тебя в кабинете чесноком воняет.
Зак растерянно поднялся, испытывая реликтовый ужас жертвы холокоста. И двое крепких, розовощеких полицейских вытолкали его на улицу и запихнули в автозак, где он, дрожа как лист, опустился на лавку рядом с другим арестантом.
Анна Лаврентьевна, директор сиротского приюта, строго выговаривала мальчику Сереже, который принес в столовую банку с лягушками и выпустил их, и они стали прыгать по столам, наводя ужас на девочек. Анна Лаврентьевна старалась быть строгой, но в глубине души смеялась, вспоминая, как зеленые лягушки скакали по столам, а девочки визжали. Она обернулась, услышав за спиной грубый окрик:
— Старая перечница, кончай зудеть. Идем с нами.
Это говорил полицейский полковник с добродушным крестьянским лицом и симпатичной улыбкой.