Мне, ни разу не добывшему перепелки — в прикаспийских степях они не водятся и не бывают пролетом, — в каждом донбасском районе рассказывали о самом чудесном способе перепелиной охоты и все просили накрепко запомнить: как должна быть густа трава суданка, как осторожно следует ходить при поиске в жару, потому что тогда перепел сидит очень плотно и неохотно взлетает.
Наслушавшись о прелестях охоты на маленькую серую птицу, я с нетерпением ожидал первого выезда. Мое нетерпение подогревалось еще и тем, что выехать я должен был со страстным охотником и знатоком Донецкого края, старшим егерем областного общества охотников Иваном Семеновичем Орловым. А что он таков — мне спрашивать не надо, совсем недавно мы с ним на мотоцикле за неделю отмахали более восьмисот километров по югу области, — где только не побывали: в заповедниках Каменные могилы и Хомутовская степь, в Азовской даче, Федоровском лесничестве, на Белосарайке и на косе Седова, на реках Крынке и Миусе. Поездка была прекрасной. Нет, природа Донбасса не затмила прикаспийскую, она поразила меня тем, что все ее прелести или были не тронуты человеком, строго охранялись им, или были вновь созданы. И это обрадовало, вселило в меня уверенность, что со временем мы так же украсим Прикаспий, пока только беднеющий по воле человека. В новой поездке ожидал, что к природным красотам прибавится охотничье «обильное поле», и конечно же заранее радовался ему.
Иван Семенович подъехал к моему дому, когда чуть забрезжил августовский рассвет. Я устроился на заднем сиденье мотоцикла, повесил за плечи рюкзак и зачехленные ружья. От быстрой езды по свободным городским улицам теплое утро показалось мне холодным, осенним. За городом на раннем пустынном шоссе Иван Семенович еще прибавил скорость, любил он быструю езду, и мы стремительно понеслись.
Я несколько минут смотрел на город, оставшийся сбоку и позади. Огромный, каменный, вздыбив вверх сотни труб, десятки огнедышащих домен и коксовых батарей, несчетное число курящихся синей дымкой терриконов, город тяжело и трудно дышал в глубокой и обширной низине. Черный дым клубился и ворочался около частокола труб. Телевизионная мачта, пронзив сизое облако дымной пелены над городом, высилась на фоне чистого неба, и мне показалось, почудилось, что на верху антенны житель Марса, выдуманный Уэллсом, восхищенный мощью человека-землянина, застыл на месте, силясь рассмотреть, что совершается в напряженно гудящей долине.
А впереди раскидывалась степь. Особая, донецкая. Такая же непосильная взгляду, как и все наши русские степи, она так же терялась в голубой дали, сливаясь с прохладным небом, но не была ровной, а колыхалась огромными волнами, и шоссе, мокрое от обильной ночной росы, черной рекой то уносилось круто вниз, то рвалось на гребни степных увалов, становясь все у́же и у́же, вытягивалось кинжальным острием и вонзалось в горизонт. Задумчивые степные курганы седыми великанами грузно шагали навстречу. Грустные, по-осеннему нарядные полосы леса тихо застыли, выбравшись на возвышенности.
Куда ни кинь взглядом — ни домика, ни дымка. Безлюдье… Только обширные поля белесой лохматой кукурузы, сумрачного коричневого подсолнечника, зеленой суданки, сизо-черной зяби да тяжелые скирды золотистой соломы на неоглядных пожнивьях славят человека.
Но вот мы на новой вершине! И далеко внизу в долине речки просторное село. Когда проносимся мимо него, на улицах буйный хор красногребенных петухов; воздух настоян теплым соломенным, пряным и горьким угольным запахом, горькой полынью, запахом поздних яблок и сухого чабреца из стожков сена на каждом подворье. У двора МТС — звон в кузне, гул станков в мастерской, резко пахнет мазутом и бензином.
И снова степь, и снова тишина.
Свернув на мягкую от пыли проселочную дорогу, убегающую вдаль рядом с высокой густой лесополосой, Иван Семенович сбавил скорость, и деревья не стали сливаться в сплошную стену, а словно вышагивали каждое само по себе, разодетое осенью в различные одежды: клен — сплошь в желтые, акации — белесой зелени, будто выгоревшей, а дубы — в пышные, с ярким багрянцем.
— Чумацкий шлях, — не оборачиваясь, сказал Иван Семенович. — Запорожцы рыбу и соль на Сечь возили из Таганрога. Антон Павлович Чехов тут проезжал, помните его «Степь»? Тогда здесь посадки не было, одна степь и степь… Сажали в тридцать пятом.