Но когда видишь такую даль, как-то всегда бывает, что грусть притухает и остается только радость. Сперва неясно, почему это случилось, но потом поймешь: ведь перед тобой раскинулись просторы, созданные человеком, тобой. Радостно от безбрежного моря пшеничных полей, от строгих линий зеленых полос, от стальных лент железной дороги, от упрямого шоссе, от мощных труб заводов — и тогда не вспоминается седая старина, она отступает перед содеянным человеком. С высоких для приазовских степей Каменных могил видишь труд человеческий — большой, могучий, — и грусть отступает, и лежащая у ног седая старина стушевывается, и тем сильнее, что не тронутой человеком земли по сравнению с возделанными полями очень и очень мало. Вот так, посидев на вершине, освободишься от непонятного давления прошлого, непосильного груза миллионов лет и почувствуешь себя творцом: человеком…
После этого спускаешься в долину между кряжами, увидишь другую красоту: сегодняшнюю, живую и цветущую.
Почти на самых вершинах в скальных трещинах, куда ветры занесли землю, тянется к солнцу хохлатка-ветвистая, не только не встречающаяся у нас, но и очень редкая в Крыму. Любитель леса увидит и своих старых знакомых — тюльпаны, — они многочисленны, и хотя к концу мая уже отцвели, но заметить их не трудно по большим чашкам с семенами на тонких и упругих стеблях. Розовая ясколка раскидывается полянками, метлика, открытая ветрам и солнцу, уже выгорела и стала коричневой. Чем дальше спускаешься вниз, тем больше и больше неожиданных открытий дарит нетронутая природа.
Посреди замшелой и от этого черно-зеленой скалы вдруг… озеро. Настоящее озеро! В нем, как в зеркале, отражается небо, облака торопятся из края в край, оно блестит и сверкает от солнца, и даже птицы на его берегах — пепельно-серая чекан-каменка пьет здесь воду, а озеро отражает ее желтую грудку с черным пятном на шейке. Несложная песнь каменки похожа на синичью, но если долго вслушиваться, то будто поймешь ее зов: «Низ-низ, пошли!» Кажется, они сидят на скалах, и хочется им вниз, и, видимо, страшно ястреба — на равнине не юркнешь в трещину, — и вот они приглашают друг друга, чтобы рассеять страх. Увидеть и услышать каменку не сложно, в заповеднике они подпускают к себе человека близко, но озеро встретить не так просто, это посчастливится только тем, кто побывает здесь после вчерашнего дождя. Вода собралась в чаше скалы и блестит озером. Весь следующий день красуется оно, а к вечеру южное солнце высушит его, и только зеленый мох, сочный, красочный, подскажет, где была эта чудесная встреча с высокогорным озером, отраженными облаками и поющей желтогрудой каменкой.
Удивительно красивы и разнообразны одуванчики. Они то ростом с мизинец, если летучее зерно их произросло на открытой площадке, и так желты, что кажутся не одуванчиками, а маленькими, упавшими на землю солнышками; а то вдруг точно лесные — на длинных стеблях жадно тянутся к свету, чтобы набрать яркости и желтизны, но велика тень от скалы, под которой они примостились, и, не достигнув солнца, зацветают, и тогда от тяжести цветка стебель гнется до самой земли, и одуванчик цветет почти на скале: бледный, чуть желтоватый, почти белый.
Чем ближе к долине, тем гуще разноцветье. Темно-фиолетовые шарики чеснока высятся над зеленым типчаком и желтой метликой; синие свечи шалфея светятся над белыми полянами люцерны; голубой синяк забрел на розовую лужайку эспарцета и словно растерялся от обилия цветов, пчел и шмелей; ярко-желтый, высокий зверобой вспыхивает то там, то здесь: у него даже бутоны ярко-желтые, маслянистые, будто около них только что трудился маляр и они еще не успели высохнуть; блестяще бел тысячелистник с седыми листьями и запахом полыни; куст чабреца весь усеян бледно-голубыми цветами и пахнет резко, особенно, запоминающе. Вся долина от западного до восточного кряжа в цвету, и кругом травы в колено, и над ними, словно оброненные великанами шапки, густые кроны шиповника — розового, белого. Если приглядишься к кустам шиповника, то почему-то кажется, что все они торопятся к подножью восточного кряжа, словно сбегаются в заросли под тень скал, а потом по одному карабкаются на кручи, проникают в расщелины, одиноко стоят на отрогах и обрывах и цветут, цветут неудержимо, прикрыв зеленые резные листья розовым или белым покрывалом.
В долине жаркая тишина, и хочется отозваться на беспрерывный призыв перепела: «Пить-пойдем! Пить-пойдем!» На голом валуне яркий и нарядный удод, кланяясь, отвечает маленькой степной серой птице: «Иду, иду». Всю дорогу к перевалу через восточный кряж сопровождают тебя эти голоса: только позади приглушеннее становится зов перепела, и кажется, что он уже ушел пить и все ближе и ближе удод — голос его громче, и от этого думается, что яркая, нарядная птица догоняет перепела, чтобы идти вместе с ним к реке.