«Может, прилетит сюда опять на зиму, а как ее узнать?» — думал я, глядя на веселую синицу. И вдруг решил. Сжав руку, я поймал Баловницу.
Несмывающейся краской выкрасил ей белые пятна под глазами в красный цвет. Она перестала быть похожей на синицу, о чем я тотчас же пожалел, но мне так хотелось с ней еще повстречаться или хотя бы услышать, где она будет проводить лето. Ведь о такой птице обязательно сообщат.
Несколько морозных дней Баловница провела около кормушек, но на руку уже не садилась. От нее разлетались ее сородичи, видимо не узнавая в ней синицы.
Наступили теплые дни. Зима начала сдавать. Баловница покинула меня. Я выставил скворечник, хотя до прилета черных певцов было далеко. В преддверии весны хорошо поют свиристели. Я перешел Донец и углубился в рощу.
Свиристели величиной и окраской, а особенно хохолком на головках похожи на хохлатых жаворонков. Отличишь их только по белым небольшим пятнам на крыльях. Стайкой усаживаются они на высокий дуб или вяз и нежно, очень нежно журчат. Прислушаешься к их песне, и кажется, что где-то журчит весенний ручеек. Когда приближаешься, птицы не улетают, а стремятся навстречу. Перепархивают с дерева на дерево — ближе, ближе. Наконец они недалеко от тебя усядутся на ветке и примутся рассматривать. Ты не шелохнешься, и они успокоятся и запоют. Сразу повеет весной.
Издалека заслышав стаю, я медленно пошел к ней. Где-то на солнечных опушках трещали многочисленные синицы.
Я уже видел свиристелей, когда у меня над головой раздался тревожный крик синицы. Она громко извещала всех в лесу о моем появлении. Предупрежденные беспокойной певуньей, замолкли свиристели.
«Принесло же тебя, — недовольно подумал я о синице. — С таким провожатым к стае не подойдешь».
И остановился. Синица, помолчав и, как мне показалось, забыв обо мне, запела. Я сделал шаг, и тотчас над головой закричала маленькая птица:
— Питы, читы! Чи-ты!
Мне послышалось, что синица предупреждала:
— Птицы, смотри! Смотри!
Я замер, и птица затихла. Долго стоял я неподвижно. Свиристели вновь запрыгали. Мне нужно было шагнуть к ним, чтобы они полетели навстречу. Но если во время полета свиристелей тревожно закричит синица, тогда все пропало: стая хохлатых птиц немедленно улетит, и отыскать их вновь вряд ли скоро удастся. Не шевелясь, стоял я под деревом. Наконец-то синица успокоилась и полетела, словно ныряя в воздухе, к Донцу.
Глядя ей вслед, я шагнул к свиристелям. Они тотчас полетели мне навстречу, сели недалеко на ветку. Сейчас все произойдет так, как я это раньше предвидел. Но вдруг синица повернула обратно.
— Пи-ты, чи-ты! — звонко и тревожно закричала она. Свиристели испуганно взмыли вверх. С досады, не взглянув на виновницу своей неудачи, я быстро пошел к реке.
Какой тревогой наполнила эта маленькая птичка лес! Впереди меня разлетались птицы, сородичи синицы на опушках прекратили песни, откуда-то примчалась сорока и застрекотала так резко и громко, что даже стихли работяги дятлы. Чтобы отвязаться от сороки, надо было просидеть тихонько до тех пор, пока ее внимание не привлечет новое лесное происшествие. Но тогда будет некогда искать свиристелей — весенний день отойдет. Недобрым словом помянув синицу, я повернул к дому. И вновь надо мной раздалось синичье:
— Птицы, смотри! Смотри!
Я поднял голову и удивился. На ветке сидела красавица синица. Яркое оперение отличало ее, а вместо обычных белых пятен у нее под глазами ярко пылали красные!
Я залюбовался красавицей. А она, тревожно крича, перепрыгнула с ветки на ветку, словно собираясь кинуться в драку. Я узнал ее.
Это была моя смелая Баловница.
И еще раз пожалел, что, возможно, больше не встречусь с нею.
ЧЕЛОВЕКУ НУЖЕН ЛЕБЕДЬ
Повесть
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Лучше не говорите, что вы никогда не видели лебедя. Если человек умеет смотреть в сторону солнца, если он может останавливаться в изумлении перед белоснежной березкой, если он помнит тот белый платочек, которым мать покрывала свою голову, то, значит, он, по крайней мере, чувствует лебедя как добрый символ, понимает как добрую легенду.
Да и полно, видит ли лебедя тот человек, который с хладнокровием убийцы целится в него? Я знал таких, пытался их понять. Одно приметил: такой не видит березку, даже если подрубает ее под корень; такой не любит мать, даже если дарит ей белоснежный платок; такой за горсть лебединого пуха готов отдать последние крохи своей совести, — он не в состоянии подняться нравственно, на ту поднебесную высоту, с которой можно посмотреть на землю как на родной дом. А это очень важно — посмотреть на землю как на бесконечно дорогой тебе дом…