— Владимир Кузьмич, конечно, один ничего не сделает, — подчеркнул Мильшин, кивая на Бушменова. — А ты, Борис, здорово придумал. Спасай сильных, а слабых бери себе.
— Это хорошо, — Бушменов приподнял руку, нахмурил остатки бровей — он почему-то лысел бровями. Поостерег: — Начальству об этом писать нельзя. Разбазаривание рыбы. Надо собирать снулых и на рыбзавод, а сильных, пожалуй, через год разрешат носить в ерики, — покачал головой, давая понять, что он ни в грош не ставит свое начальство.
— Совершенно верно, — охотно подхватил Мильшин. — Владимир Кузьмич свое начальство знает, оно у него такое. Вот когда он сам бывал в начальниках, сразу решал, — и незаметно подмигнул Борису: ну, мол, хорош прохвост?
Придерживая Бориса за руку, Мильшин отстал от Бушменова, сказал:
— На «твоих сборщиков» акты он составил. Кочевряжился, выламывался, но отпустил без подписей, — и доверительно добавил: — Зря ты, Борис, с ним схватываешься. Тогда с сайгаками зацепил, сейчас, говорят, обещал здесь поймать с подлинью. Брось ты деда Богдана слушать, с Бушменом надо ладить. Покобениться он любит, да черт с ним, с рыбой будешь. А за ружья наши не ругайся, инспектору без оружия сам знаешь каково. Сколько вашего брата покалечили. Недавно, говорят, в соседнем районе егеря подстрелили. А я сегодня навроде помощника инспектора — тоже ружье положено.
— Есть вон у него «пушка» — и хватит, — Борис кивнул в сторону бушменовского револьвера. — Другим нельзя с ружьями, — значит, и вам не положено.
— Скажи, были крупные?
— Сазаны?
— Брось ты, Борис, об осетрах спрашиваю.
— И сейчас стоят. Показать?
— Мне зачем? Я за сазанами. Может, ему? Говори, передам.
— Возьмет?
— Снулых? Возьмем. Белуга не завалилась в проток?
Борис вспомнил свою поездку на белуге, подумал: все равно увидят, она не очень далеко.
— Вот там белуга. Пудов на десять. Похоже, икряная.
— О той что говорить. Там она отстоится до вздышки. Вот если бы снуленькую, — Мильшин подмигнул Борису. — Может, уговорим Бушменова, врежем белугу, а?
— Спутать с Бушменовым хочешь? — зло сощурился Борис.
Мильшин досадливо сплюнул, трусцой догнал Бушменова.
На опушке Вербного Борис оглянулся. Бушменов и Мильшин шли в море, забирая вправо от белуги. Иногда Мильшин перетаскивал сазанов в протоки. На стане Борис принялся варить уху.
Вдруг в море прогремели два дуплета. Стреляли на протоке, где плавала белуга. Бочаров выбежал на опушку, вскинул бинокль.
Бушменов рубил топором белугу. На этот раз от выстрелов пали не лебеди, погибла белуга. И погибла от руки браконьера, которому властью даны права самому обезвреживать хищников. Если бы перед Борисом был простой браконьер, знал бы, как поступить. А тут особый случай. Бушменов умеет выходить сухим из воды. Умеет выставить белое черным, а черное белым; делать виноватым каждого, кто уличит его самого в преступлении.
Летят, летят высоко лебеди. Глядит Бочаров на них с тоской. Такие глаза иногда бывают у человека перед смертельной схваткой. А схватка непременно будет. Летят, летят лебеди. Крылья вверх — вздох. Крылья вниз — поет флейта. Вздыхают лебеди. Что-то флейтой своей наказывают. Будто от беды заговаривают.
Конечно, белуга не лебедь, и человек Бушменов по обличью не волк. А вот почему-то егерь думает именно о лебеде. И о волке тоже думает.
Чувствуя, как натужно колотится сердце, Бочаров глубоко передохнул, спрятал бинокль в чехол.
— Так, значит, за безглазую рыбешку строчишь акты, а сам икряную белугу бьешь на плаву, стерва!
И уже совсем вывело из себя Бочарова то, что браконьеры хладнокровно продолжали свое грязное дело даже тогда, когда он оказался с ними рядом. Мильшин, тот хоть кинул короткий опасливый взгляд, а Бушменов даже не взглянул. Костлявый, нескладный, он продолжал разделывать белугу окровавленными руками. Мильшин первый не выдержал тишины.
— Приснула белужка, — елейно запричитал он. — Жалость-то какая. Пришлось добить… И что понатворилл с нашей Волгой-матушкой, с Каспием нашим. А все эти гидры, да плотины, да моря.
— Пришлось добить? — протянул Бочаров и, тяжко вдавливая сапоги в песок, сделал несколько шагов, чтобы заглянуть в потное лицо Бушменова, — Приснула на такой глуби?
Бушменов наконец выпрямился, как-то по-бабьи прикоснулся тыльной стороной ладони к пояснице, поморщился от боли.
— Ой, поясница разламывается, — сказал он таким тоном, будто мирно у себя во дворе рубил дрова. И вдруг вызверился на егеря бесцветными холодными глазами. Едва приметные, почти вылезшие брови его шевелились, морща у надбровий шелушащуюся кожу. — Сказано, приснула! Кому лучше знать: егерю или инспектору? — И опять вроде бы по-дружески посоветовал: — Занимайся-ка, Боренька, птичками. — И уже совсем ехидно спросил: — Поди, запасся мясцом? Ну, мы этого не видели и знать не хотим. Понятно? Ну, чего стоишь как истукан? Ступай себе с богом.