Эльбст знал, что многие члены Совета ХIII были недовольны такой спешкой. Им пришлось оставить свои дела, которые они считали более важными, чем гибель адмирала Сибатора и судьба главного смотрителя маяка, даже если он и был человеком. Единственное, что их удерживало сейчас от ропота – это то, что млит был одним из них. Им всегда казалось, что члены Совета ХIII – та неприкасаемая каста, с представителями которой на этой планете не может случиться ничего мало-мальски неприятного, и только естественная смерть способна оборвать их долгую и счастливую жизнь. Но гибель млита противоречила этому убеждению. И они хотели знать, как это могло случиться, чтобы избежать подобной участи самим.
Члены Совета ХIII сидели за общим столом насупленные, но притихшие, не обмениваясь друг с другом ни словом, ни мыслью. Все ждали, когда заговорит эльбст Роналд.
А он не спешил. Роналд пристально рассматривал каждого из них и пытался предугадать, кто поддержит его искренне, а кто – с затаенными мыслями, преследуя свои тайные цели. Быть может, найдутся и такие отчаянные головы, которые рискнут противоречить ему. Например, Фергюс. Этот безликий, как высушенная на солнце макрель, эльф давно уже беспокоил его своей неприкрытой ненавистью к людям, из-за которой он даже осмеливался вступать в пререкания с самим эльбстом. Но Роналда успокаивало то, что Фергюс был слишком одержим своей манией мести. Из-за этого ему просто некогда было замысливать интриги и устраивать заговоры, направленные против власти главы Совета ХIII. А на все остальное, по здравому размышлению, можно было закрыть глаза.
Иное дело леший Афанасий. Тому, кто жил в такой непредсказуемой и воинственной стране, как Россия, доверять было нельзя ни при каких обстоятельствах. Этот косматый и не чесанный, казалось, отроду лесной житель вызывал у эльбста противоречивые чувства, главным из которых все же оставался страх. Внешне леший, долгое время общаясь с утонченными и по европейски воспитанными гамадриадой Дапн, ундиной Адалиндой и другими духами, немного пообтесался. Но в душе он оставался все таким же диким, как его предки, которые испокон века воевали со всем окружающим их миром, постепенно и неуклонно расширяя границы своей территории.
Эльбст перевел взгляд на туди Вейжа, сидевшего рядом с лешим. Туди Вейж и пэн-хоу Янлин, договорившись между собой, а это им было легко сделать в силу их природной близости, могли бы доставить эльбсту серьезные неприятности. Но все их помыслы были заняты противостоянием с тэнгу Тэтсуя, к которому они испытывали наследственное предубеждение, порожденное многовековыми распрями их предков. Носивший одежду горного японского отшельника, тэнгу Тэтсуя был наделён огромной силой. И худосочным духам, привыкшим к глубокому безропотному почитанию на своей родине, в Китае, требовалось немало мужества даже на то, чтобы не отводить своих узеньких глазок от его не менее узких, но сверкающих более ярким огнем, глаз, не говоря уже о чем-то большем. Было время, когда туди и пэн-хоу даже не осмеливались поднять свои глаза выше уровня пупка тэнгу. Понадобились многие годы, чтобы они преодолели этот врожденный страх. И пока так продолжалось, все трое были безопасны для эльбста Роналда.
Опасен был рарог Мичура. Но он был опасен для всех, потому что у него не было в этом мире ни друзей, ни близких, ни даже родины. Он представлял народ, который смыслом своей жизни считал вольное кочевое существование, не обремененное ничем из того, что представляло ценность для других – золотом, дружбой, любовью, домашним очагом. И если бы рарог Мичура задумал что-то против главы Совета ХIII, его не поддержал бы никто, даже другие рароры. А потому его можно было не принимать во внимание.
Эльбст даже не стал задерживать свой взгляд на очокочи Бесарионе. Он, ундина Адалинда и юда Бильяна были духовно слабыми созданиями и всецело зависели от его расположения и милостей. Их интересовали только они сами и те ощущения, которые они еще не успели испытать в плотских утехах.
Ундина Адалинда любила выходить из воды на берег обнаженной, расчесывать свои великолепные волосы и пением завлекать случайных путников в глубины моря или на дно озера, чтобы сделать их своими возлюбленными. Но вскоре они ей наскучивали, и она искала новые жертвы.
Юда Бильяна, в отличие от Адалинды, была уже стара и относилась враждебно к людям, потому что редко находила среди них того, кто по собственной воле хотел бы заниматься с ней любовью. Поэтому, настигнув человека, купающегося в горном озере, она опутывала его, как сетями, своими длинными волосами, и утаскивала к себе, в горы. Там, в какой-нибудь пещере, юда мучила пленника, получая истинное наслаждение, почти сравнимое с сексуальным. С особенным удовольствием она выцарапывала своими крючковатыми пальцами жертве глаза. Щадила юда только молодых мужчин, заставляя их заниматься с собой сексом. Но если они не удовлетворяли ее, а это случалось почти всегда, она разрывала их на куски, злобясь на то, что они молоды, а ее жизненные силы угасают, и красота неотвратимо увяла.