Фергюс и Грайогэйр вышли. Камни снова сомкнулись. Тьма вернулась, еще более густая после недавнего света. Борис на ошупь нашел руку Катрионы. Поцеловал одну ладонь, другую. Они показались ему маленькими, слабыми и беззащитными. И он ощутил, что сразу стал сильнее. Он должен был уберечь любимую женщину от всех угрожавших им опасностей, и был готов это сделать даже ценой собственной жизни. Катриона услышала его мысли. Она улыбнулась сквозь слезы и, целуя его в ответ, благодарно прошептала:
– Мой герой!
Подумала и с гордостью добавила:
– Настоящий Дон Кихот!
– А ты уверена, что правильно поняла этот литературный образ? – спросил Борис. Он был и польщен, и несколько обижен одновременно, как и всякий раз, когда Катриона называла его этим именем. – Мне Дон Кихот представляется, по меньшей мере, чудаком, если не безумцем. И очень безобидным, кстати.
– Это вы, люди, не правильно поняли этот образ, – сказала Катриона. – Дон Кихот – великий и непобедимый рыцарь всех времен и народов. Он пережил века и, возвысившись над ними, одолел всех своих врагов, которые насмехались и издевались над славным идальго. Это ли не победа?
И вдруг они рассмеялись, сообразив, как нелепо выглядят, дискутируя на литературную тему в ситуации, в которой они очутились. Это был скорее нервный смех, но все-таки им стало легче и уже не так страшно.
– Это мы с тобой безумные чудаки. Ты не находишь? – спросила Катриона.
Но Борис не успел ответить. Снова отошла часть каменной стены, и в камеру вошли несколько гномов, предводительствуемые Грайогэйром и незнакомым им кобольдом.
– Этот твой, – сказал Грайогэйр, указав кобольду на Бориса. И обратился к Катрионе. – А ты пойдешь со мной.
– Я никуда не отпущу Катриону, – заявил Борис. – Вы не имеете права!
– Ты же сам просил, чтобы ей предоставили другую камеру, – усмехнулся Грайогэйр. – Почему же ты протестуешь сейчас?
– Вы не должны нас разлучать, – потребовал Борис. – Она моя жена!
– Тебя вызывают на допрос, человек, – равнодушно ответил Грайогэйр. – Если ты чем-то недоволен, выскажешь это тому, кто тебя будет допрашивать. Начнешь спорить со мной – придется мне снова тебя утихомирить, как в клинике. Или тебе понравилось? А, признайся?
– Борис, не надо, – тихо сказала Катриона. – Иди и ничего не скрывай. Мы ни в чем не виноваты. Помни это.
На прощание Борис хотел поцеловать ее, но сдержал свой порыв. Его смущало присутствие множества посторонних, которые смотрели на него злобными нечеловеческими глазами. Позднее он не раз корил себя за это малодушие.
Глава 15
Они провели почти полгода в подземных темницах в ожидании суда. Все это время Борис и Катриона не виделись и ничего не знали друг о друге.
Сначала Борис просил, затем настаивал, а потом уже требовал свидания с Катрионой. Его заявления попросту игнорировали. Тогда он объявил голодовку. Но тарелки с нетронутой едой равнодушно выносили из его камеры, не обращая внимания, полные они или пустые. Отчаявшись, он начал кидаться на своих надзирателей с кулаками. Его избивали до полусмерти и уходили, даже не удосужившись убедиться, жив он или мертв. Его тюремщики были не люди, и человеческие эмоции были им недоступны. Он мог протестовать, плакать, сходить с ума – его мучителям это было безразлично. Лишь сейчас Борис понял, почему Эдмон Дантес, будущий граф Монте-Кристо, через несколько лет пребывания в замке Иф решил покончить с собой и начал выбрасывать пищу, которую ему давали, в окно. Самым ужасным в заточении было даже не одиночество, а равнодушие тех, кто его окружал. Его, Бориса, как будто не существовало. Тень, призрачное видение, фантом без права голоса и на какие-либо желания – вот кем он был для духов. Точно так же, как и они сами – для людей.
Ситуация усугублялась еще тем, что темница находилась глубоко под землей. Борису были недоступны простые радости и утешение других узников – смена дня и ночи и времен года, солнечный свет, звездное небо, ветер, дождь, снег. Вместо этого – постоянный полумрак, а то и полная тьма, затхлый застоявшийся воздух, потеря ориентации во времени и непонимание, какое сейчас время суток. Вода с потолка камеры здесь не капала, но все равно было сыро и промозгло, как в пещере. Если бы не мысли о Катрионе, он, вероятнее всего, сошел бы с ума. Только воспоминания о ней сохранили его разум.
Борис мало что знал о темницах и узниках до этого. Все его знания были почерпнуты из романа «Граф Монте-Кристо», но в реальной жизни они оказались не пригодны. Он не только не испытывал ни потребности, ни осознанной необходимости изнурять себя интеллектуальными размышлениями и гимнастикой, но даже чувствовал чуть ли не физическое отвращение ко всему этому. Борис развлекал себя тем, что смотрел кино. Кинозал был в его собственной голове, фильмы он создавал из зрительных образов, которые брал из своей памяти. Сюжет этих картин был однообразен – их встречи и разговоры с Катрионой. Но они не надоедали ему, и почти все время он проводил в этом кинозале, отрешившись от всего остального мира. В некотором смысле это тоже было сумасшествие, только добровольное.