Когда ему сказали, что завтра состоится суд, где, скорее всего, ему будет вынесен смертный приговор, Борис даже обрадовался. Он знал, что наконец-то увидит Катриону наяву, а не ее образ, порожденный его воображением. Одна эта мысль могла бы примирить его со смертью. Но он верил, что справедливость восторжествует, и их с Катрионой оправдают.
Бориса разбудили рано утром. Его провели под конвоем двух мрачных гномов в какое-то помещение, где он смог принять душ и переодеться во все чистое. Вода, скудно льющаяся из отверстия в потолке, была ледяной, словно из подземного источника, но он с удовольствием подставлял свое давно не мытое исхудавшее тело под ее бодрящие струи. После этого Борису дали широкие штаны из черной ткани и черную же просторную и длинную рубаху, которая доходила ему почти до колен. Его собственные джинсы и рубашка уже давно пришли в негодность и стали ветхим рубищем, рвущимся от малейшего прикосновения или движения. Тем не менее, он предпочел бы надеть их, чем это почти монашеское одеяние. Он не хотел показаться Катрионе после столь долгой разлуки сломленным, покорившимся власти грубой силы. Однако выбирать было не из чего, а протестовать бесмысленно.
Зал для судебного заседания Бориса сопроводили уже не гномы-надзиратели, а другие духи, явно выше рангом, одетые в светлые просторные балахоны и с безликими масками, скрывающими их лица. Они не проронили ни слова, общаясь с человеком только знаками. Зал был просторным и величественным, с белыми мраморными колоннами, покрытыми надписями на незнакомом Борису языке. Гулкое эхо терялось под высокими сводами, повторяя каждое сказанное слово. Посередине зала, в некотором отдалении друг от друга, были установлены две тесные клетки, похожие на те, в которых в зверинцах держат диких зверей. Предназначались они для подсудимых.
Одновременно с Борисом в зал ввели Катриону. Увидев ее, Борис радостно вскрикнул и рванулся навстречу. Его грубо остановили и втолкнули в клетку. Он ударился лицом о стальные прутья, но не почувствовал боли. Все его чувства и мысли поглотила Катриона, которую поместили в клетку напротив.
Катриона была одета точно так же, как и он – в черные бесформенные штаны и рубашку. Однако это одеяние даже шло ей, она казалась в этой слишком просторной для нее одежде такой юной и беззащитной, что у Бориса невольно защемило сердце при взгляде на нее. А, главное, эта одежда скрывала ее фигуру. Катриона была на седьмом или восьмом месяце беременности, и это сказалось на ней. Округлый животик явственно проступал даже под широкой рубахой. А поступь была тяжеловатой, разительно отличающейся от той легкой и стремительной, почти летящей походки, которую он, Борис, помнил.
Во внешности Катрионы многое изменилось за минувшие полгода, как, вероятно, и в самом Борисе. Тяжкие испытания налагают свою уродливую печать на узников, особенно тех, кого ожидает смертная казнь. Однако это была все та же Катриона, он любил ее по-прежнему и не замечал произошедших с ней перемен. После долгой разлуки ему не позволили даже прикоснуться к ней или обменяться словом, оставив возможность только смотреть и переговариваться взглядами. И Борис не отводил глаз от ее лица. К сожалению, он не мог прочитать ее мысли. Но он знал, что Катриона способна на это, и мысленно повторял и повторял слова любви, нежности и сострадания, обращенные к ней.
Глаза Катрионы увлажнились. Но это были слезы радости и облегчения, что Борис жив. Она тоже ничего не знала о его судьбе и переживала за него. Но все же Катрионе легче далось длительное заключение. От гнетущих мыслей ее отвлекали заботы о будущем ребенке. Она заметила, что Борис что-то пытается сказать ей без слов, и отрицательно покачала головой. В этом судебном зале она не могла читать его мысли. Совет ХIII предусмотрительно позаботился об этом, наложив соответствующее заклятие, которое лишало узников магических способностей.
Стоя в клетке, Борис чувствовал себя диким зверем, одним из тех, которых он однажды в детстве видел в зоопарке. Ему было очень жалко зверей, исхудавших, апатичных, с потухшими глазами. С того раза он никогда уже не ходил в зоопарк, и всегда протестовал против такого обращения с животными. И вот сейчас очутился на их месте. Но его никто не жалел. Вокруг были лишь духи. Они смотрели на него с любопытством, ненавистью, презрением – как угодно, но без жалости. Он был для них хуже дикого зверя. Он был человеком.