– Тогда вы не знаете, что утро каждого немца традиционно начинается с чашечки ароматного и бодрящего кофе, и обязательно со свежайшей выпечкой. Некоторые предпочитают исключительно эспрессо, другие больше любят капучино. Лично я предпочитаю латте. А вы?
– И я тоже… латте, – запнувшись, ответил Фергюс. Его мутило от приторного аромата дешевых духов Розмари, такого густого, что, казалось, она умывалась ими вместо воды.
– У нас так много общего, – сказала Розмари. Глядя на Фергюса поверх края чашки, из которой она маленькими глоточками отхлебывала кофе, женщина с затаенной надеждой спросила: – Скажите, вы здесь не случайно?
– Нет, Розмари, – ответил Фергюс, переводя свой взгляд с зала на нее.
Их глаза встретились.
– И зачем же…, – начала Розмари и смолкла. Ее глаза вдруг остекленели, лицо потеряло осмысленное выражение, а рот так и остался приоткрытым. Но со спины могло показаться, что она продолжает пить кофе и разговаривать со своим спутником, который не отводил от нее восхищенных глаз.
Фергюс, словно опытный гипнотизер, усыпив Розмари, начал исследовать ее мозг. Проникнув в таламус, он тщательно и осторожно изучал и сортировал обрывки воспоминаний, образов, мыслей, которыми тот был наполнен. Вскоре он знал все, что ему было нужно.
Катриону привезли до обеда, зарегистрировали под именем Катрионы Эльф и сразу же отправили в родовой зал, где она через несколько часов родила абсолютно здорового мальчика весом почти четыре килограмма. Но он был слишком крупным для своей хрупкой мамы, и она выбилась из сил, пока производила его на свет. Младенца запеленали и уложили в комнате для новорожденных, вместе с другими малышами. А ослабевшую после затяжных тяжелых родов Катриону перевели в реанимационное отделение. Когда за ней пришла медсестра, то не нашла ее, больничная койка была пуста. Катриону начали было искать, но привезли новую роженицу, с кровотечением, и о ней на время забыли. А потом забыли совсем, и воспоминания о ней окутала тьма, как будто кто-то погасил свет в комнате без окон.
Фергюс подумал, что, вероятнее всего, после родов Катриону похитили из реанимационного отделения по приказу Джеррика. Подручные кобольда привезли ее в клинику и терпеливо дожидались, пока она родит. Потом они тенями проскользнули в палату, где она лежала совсем одна, закрыли ей рот, чтобы она не закричала…
Фергюс содрогнулся, представив, что пришлось пережить Катрионе, и только усилием воли заставил себя прекратить фантазировать. Он прошептал: «Бедная девочка!». И это было высшим проявлением любви эльфа, отучившего себя за долгие годы от каких-либо эмоций.
Его кровь начала пульсировать редкими толчками, глаза померкли, звуки окружающего мира стали почти не слышны, превратившись в отдаленный монотонный гул. Он напряженно размышлял. Мысли в его голове проносились подобно стае встревоженных непогодой буревестников – они возникали и исчезали так же стремительно.
Несомненно, Катриону доставили в подземную темницу под резиденцией эльбста и поместили в камеру смертников, где ее продержат до самой казни. И спасти свою только что обретенную дочь он, Фергюс, уже не мог. Ему противостояли могучие силы, намного превосходящие его магические способности и возможности. Вздумай даже Фергюс кинуть клич, собрать с помощью патриотических лозунгов под свое знамя весь народ эльфов и повести его на штурм темницы тирана, каким все они считали эльбста Роналда, главу Совета ХIII – это не изменило бы судьбу Катрионы. Эта нелепая, во многом безумная затея могла привести только к поражению и гибели многих эльфов и, разумеется, его, Фергюса.
Но зато он может спасти младенца, сына Катрионы и своего внука. Эта мысль пришла к Фергюсу внезапно, но мгновенно вытеснила все остальные и принесла ему некоторое облегчение.
Он всегда был реалистом, и это не так уж плохо, что бы там ни говорила Арлайн, подумал Фергюс. Катриона была обречена, и с этим ничего нельзя было поделать. Оставалось только безутешно оплакивать ее преждевременную смерть. Но ее ребенка еще можно было спасти. По непонятной прихоти сознания кобольд Джеррик упустил младенца из поля зрения, не внес его в свой чудовищный план. Но он обязательно вспомнит о своей оплошности. Тем более, что он, Фергюс сам недавно навел кобольда на эту мысль. А поэтому времени у него мало. Может быть, уже даже нет совсем.
– Спасибо, Розмари, – сказал он. – А теперь извини, но мне придется выпотрошить твой мозг.
Эльф, словно хирург скальпелем, мгновенным невидимым движением мысли уничтожил в таламусе Розмари воспоминания не только о Катрионе, но и о встрече с собой. Затем Фергюс отвел свои глаза от бесцветных, почти без ресниц глаз Розмари и встал. Он уже отошел на несколько шагов, когда услышал за своей спиной звук разбившейся чашки и вскрик очнувшейся от забытья Розмари. Но даже не оглянулся.