– Для вас так важен ответ на этот вопрос? – глаза Франсуа Рабле смотрели испытывающе.
– Очень, – искренне ответил Борис. – И мне бы хотелось получить на него ответ как можно скорее.
– Все приходит вовремя, если люди умеют ждать.
– Я не могу ждать, – сказал Борис. – Завтра меня казнят. И я умру.
– Человек умирает столько раз, сколько теряет своих близких, – ответил Франсуа Рабле. – Это не моя мысль, но я присоединяюсь к римскому поэту Публию Сиру. Кстати, я встретил его не так давно, так же, как и вас. И знаете, что он мне сказал? Вседневный страх есть та же казнь вседневная. Подумайте над этим. Ведь вы боитесь смерти, юноша? Я это вижу.
– Да, – согласно кивнул Борис. – Наверное, я просто трус.
– Напрасно вы так, – голос Франсуа Рабле стал отдаляться и звучать тише, словно гаснуть, а тело его начало таять, как туманная дымка, сквозь него уже можно было снова разглядеть блеклый свет маяка. – Каждый человек стоит ровно столько, во сколько он сам себя оценивает. Запомните это, юноша! Может быть, вам пригодится…
И тень его собеседника ичезла. А свет маяка превратился в тонкий яркий луч, направленный в глаза Бориса. И вдруг его ослепило внезапной и резкой короткой вспышкой. Тьма осталась тьмой, только теперь она была невыносимо светлой, словно Борис взглянул на солнце в зените, не зажмурившись и не прикрыв глаза рукой. Он вздрогнул, подумав, что ослеп навсегда, открыл глаза, чтобы убедиться, что это не так, и увидел, как часть каменной стены отошла, и в плохо освещенную камеру вошла Катриона, грубо подталкиваемая в спину надзирателем.
Катриона, измученная, похудевшая, бледная, была не похожа на себя прежнюю, как будто разом постарела на десяток лет. И все-таки это была она. И это была реальность, а не сон. Борис бросился ей навстречу и обнял. Они замерли, слушая, как громко стучат их сердца, и не могли от волнения вымолвить ни слова. Они не виделись полгода, если не считать встречу в зале суда накануне. Их тела, отвыкшие друг от друга, соприкоснулись и вспомнили все, что было, еще до того, как прошлое во всех подробностях восстановила память.
– Я им пригрозила, что покончу с собой, если они не переведут меня в одну камеру с тобой, – шепнула Катриона. – И тогда они не смогут привести в исполнение приговор Совета тринадцати. Они испугались, и вот я здесь.
– Храбрая ты моя девочка, – тоже шепотом сказал Борис. – У тебя все хорошо?
Это был очень глупый вопрос, учитывая все обстоятельства. Но Катриона поняла его.
– Родился мальчик, – сказала она, улыбаясь. – Очень похожий на тебя. Большой и красивый.
– Красивый он в маму, – Борис не смог сдержать счастливой улыбки.
– В маму он будет умным и талантливым, – возразила Катриона. – Если ты не возражаешь.
– Разумеется, нет, – легко согласился Борис. – И знаешь, что? Это событие надо отметить! Да, а где он?
– Он остался в роддоме, – улыбка Катрионы погасла. И ее лицо сразу опять постарело. – Это единственное, что я могла для него сделать. Его отдадут в человеческий приют для сирот, но он будет жить. Если бы я взяла его с собой, его казнили бы вместе с нами.
– Но ведь это же бесчеловечно! – почти закричал Борис.
– Он только наполовину человек, а наполовину – эльф, – вздохнула Катриона. – Совет тринадцати не допустил бы, чтобы он жил. Видишь ли, для них очень важна чистота крови.
– У людей это называется расизм, – мрачно пробурчал Борис. – Ты думаешь, они забудут о нем?
– Молись за это своему Богу. А я буду просить Великую Эльфийку наслать на наших палачей забвение, – глаза Катрионы сверкнули ненавистью. – А также чуму, мор и все казни египетские.
Она покачнулась, и встревоженный Борис усадил ее на один из двух камней, которые служили стульями и были брошены около каменного же стола, установленного в углу камеры. Камни были огромные и тяжелые, их нельзя было ни поднять, ни даже сдвинуть с места.
– Не волнуйся, – сказал он. – Мой Бог и твоя Великая Эльфийка обязательно накажут их. А если нет, тогда мы сами сделаем это. Я обязательно что-нибудь придумаю, и мы спасемся, а потом отомстим им. Мы устроим подкоп! Я уже начал осматривать стены…
Катриона печально улыбнулась, приложив свой палец к его губам.
– У нас нет времени на подкоп и ни на что другое, – тихо сказала она. – Казнь назначена на завтра.
– И ничего нельзя изменить? – спросил он.
Катриона покачала головой. Она была слишком слаба после родов и уже смирилась с неизбежным.
– У людей тому, кого приговорили к смерти, дают какое-то время на то, чтобы он мог обжаловать приговор, – возмущенно сказал Борис. – Ему позволяют подать апелляцию или прошение о помиловании. Иногда между вынесением приговора и его исполнением либо помилованием проходят годы или даже десятки лет. Я как-то читал, что одного американца, приговоренного к смерти за убийство своей жены, казнили только через тридцать три года. Когда он убил в одна тысяча девятьсот семьдесят пятом году, ему было всего двадцать четыре года, а умер он в пятьдесят семь лет, в две тысячи восьмом. Мы можем потребовать…