– Нет, адмирал, – не обиделся привыкший к частым вспышкам гнева своего начальника капитан. – А вот рароги очень даже похожи. Славно ты их отделал! Прикажешь повесить этих молодцов на рее?
Лесть привычно усмирила гнев млита. Уже более спокойно он приказал:
– Сейчас не до этого. Пора поднимать паруса. Оставим сладкое на десерт. Рарогов связать и кинуть в трюм, к корабельным крысам, пусть тоже полакомятся. Когда вернемся после охоты за «Летучим Голландцем», допросим эту парочку с пристрастием. Надо узнать, кто их послал, прежде чем повесить. Но если это Катриона, как я думаю…
– Именно это имя они называли, адмирал, – подтвердил капитан. Эльфов он не любил почти так же, как рарогов.
– Тогда я ей не завидую, – мрачно сказал млит. – Надеюсь, Совет тринадцати жизнь одного из своих членов ценит выше жизни какой-то эльфийки, невесть кем возомнившей себя в последнее время.
– Несомненно, адмирал, – поддакнул водяной. – Я уверен в этом.
– Хватит болтать, капитан, – оборвал его Сибатор. – Ты получил донесение от нашего второго фрегата?
– Да, адмирал, – отрапортовал тот. – «Эдинбургский замок» вышел в море. Через два часа он пройдет около острова Эйлин Мор. Жду твоего приказа!
– Охота началась, – рыкнул млит. – Поднять все паруса! Мы выходим немедленно.
Капитан и моряки ушли, унеся с собой рарогов. Сибатор подошел к столику, взял наполовину пустую бутылку коньяка, поднял ее вверх и провозгласил:
– До скорой встречи, «Летучий Голландец»! Пью за твою неминуемую погибель!
Млит одним глотком опорожнил бутылку до дна и кинул ее в стену каюты. Осколки усыпали мягкий пушистый ковер.
Глава 28
После ухода адмирала Сибатора Борис испытывал сильное нервное возбуждение. Почему-то ему вспомнились мифологические боги Древней Греции. То, что ему предстояло сделать, могла бы одобрить богиня возмездия Немезида, но едва ли оправдала бы Фемида, богиня правосудия. С точки зрения морали помощь в поимке пиратов была благим делом. Однако направить корабль, пусть даже пиратский, на подводные рифы, подвергая жизнь его команды смертельной опасности – это могло быть, и скорее всего в глазах закона было, уголовным преступлением. За ним неизбежно следовало наказание – суд и приговор с формулировкой: «За превышение должностных полномочий, повлекшее за собой гибель…». А в дополнение к приговору – раскаяние и угрызения совести. И кто знает, какая из этих кар была бы для него, Бориса, более суровой…
Но никто не собирался вступать с ним в давний философский спор о том, все ли средства хороши для достижения цели. Адмирал Сибатор отдал приказ, не раздумывая о его этической стороне. И винить его за это не приходилось. Общаясь с духами природы, Борис начал подозревать, что такие понятия, как этика и мораль, которые людям стараются привить с детства, были им просто не знакомы и даже чужды. С точки зрения человека, разумеется. Место этики и морали в общественном сознании духов занимают инстинкты. Их поступки продиктованы исключительно сиюминутными порывами и эгоистическими желаниями. В природе нет ничего, что можно было бы расценить как зло или добро, а поэтому духи природы не подчиняются общепринятым в человеческом обществе правилам поведения.
Как-то Борис, будучи студентом гидрометеорологического колледжа и готовясь к одному из экзаменов, прочитал книгу по психологии, и ему запомнилось определение «архетип трикстера». Носители этого архетипа, как правило, совершают неблаговидные деяния не по злому умыслу, а порой даже движимые благородными целями. И это как нельзя более точно отражало саму природу духов. «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», – говорил Мефистофель из «Фауста» Гете. И это был образчик образа мысли типичного представителя мира духов, как понимал сейчас Борис. Разумеется, самих духов не волновало, так ли это на самом деле.
Борис уже знал, что духи непредсказуемы, злопамятны, их легко разозлить, и в то же самое время они, повинуясь порыву, могут быть преданными и дружелюбными. А поэтому, при всех хороших чертах характера, которые иногда они проявляют, для людей все-таки предпочтительнее избегать с ними встреч.
Разумеется, думал Борис, все это не имело никакого отношения к Катрионе. Она была паршивой овцой в своем стаде. Или белой вороной. Признаться, второе определение ему нравилось больше.
Но на этом нить его размышлений не обрывалась. Продолжая логически и по возможности объективно мыслить, Борис приходил к пониманию того, что почти то же самое можно было сказать и о людях. А если идти еще дальше, то следовало, как это ни горько, признать, что такие понятия, как мораль, этика, совесть, стыд были у человека не врожденными, а благоприобретенными. А, следовательно, придуманными самими людьми.