Серёжа проторчал за каким-то фигом в больнице до самого вечера, ничего больше не узнал, понял, что вот-вот вырубится от усталости и нервного напряжения сам, и поехал домой. Кое-как объяснил Элу, что случилось, выслушал от него слова сожаления, выпил чай с бутербродом и завалился спать прямо в одежде.
Проснулся Серёжа в пять утра от кошмара — ему приснилось, что Макар умер и пришёл к нему в виде призрака, укорять за то, что Серёжа исчез из его жизни, даже не объяснившись. Эл на этот раз не отключался, сидел за компьютером — работал. Увидел, что Серёжа не спит — бросился к нему, вытирать испарину, поить водой и даже таблетку Верапамила принёс — пульс у Сыроежкина зашкаливал.
Спать после всего этого Сергей больше не мог. Сходил в душ, позавтракал и согнал Электроника с компа — дальше рыться в новостях в интернете. А к восьми часам поехал опять в больницу, неизвестно зачем. Наверное, просто потому, что дома ему не сиделось. Всё утро проторчал Серёжа в больничном сквере, а потом поднялся на отделение — авось другой врач окажется разговорчивее. Однако, у дверей реанимации его ждал сюрприз — целая делегация из трёх мужчин что-то оживлённо обсуждала под дверями реанимации… на французском языке. Через некоторое время к ним вышел врач, и они перешли на английский. Доктор, как оказалось, в английском был не силён, и канадцам, а Сергей догадался, что это были именно они, пришлось изъясняться на русском. Вернее, один из них худо-бедно по-русски говорил, а потом переводил ответ врача остальным. Только вот доктор в отличие от иностранцев говорил негромко, и Сыроежкин понимал не всё.
В результате, когда деловой партнёр Макара (а будущая хоккейная школа, как успел до этого выяснить Серёжа, представляла собой совместный российско-канадский проект), переводчик и ещё какой-то хрен наконец отпустили доктора, Сергей плюнул на все церемонии и ухватил эскулапа сам.
— Скажите, он ведь поправится? Он не умрёт?
— Как я уже сказал, — устало вздохнул доктор, — Макар Степанович буквально час назад из комы вышел. Состояние стабильно тяжёлое, но тенденция положительная. Об остальном говорить пока рано.
Не сказать, что у Серёжи камень с души свалился, но кусок от него откололся знатный. Так что Сыроежкин даже на работу вернулся — надо было чем-то себя занимать. По вечерам и выходным, правда, всё равно приезжал в больницу — когда удавалось, беседовал с врачом, или просто сидел в садике напротив корпуса, где лежал в реанимации Макар. Канадцев больше не встречал — вероятно они приходили в его отсутствие или не бывали вовсе, что логично — пока Гусев всё равно в реанимации, что тут делать?
Через несколько дней Гусева перевели в палату. Сергей узнал об этом ещё утром, позвонив, как обычно, в справочное, и после работы рванул в больницу — очень уж хотел сам с Гусем повидаться. То, что Макар, возможно, общаться с посетителями не намерен, или не желает видеть именно Сергея, то, конечно, Сыроежкину и в голову не пришло. VIP-палаты находились в дальнем отсеке отделения, и имели свой сестринский пост. Вот через него-то Сергею прорваться и не удалось: «Макар Степанович посторонних людей просил его не беспокоить». И никакие заверения, что Сергей его друг и одноклассник, просьбы передать Гусеву своё имя и фамилию — ничего из этого на медсестру не подействовало. Ни на на одну из дежуривших сестёр — Сергей так несколько дней подряд пороги травматологии обивал, ничего ни разу не добившись.
— Знаешь, Эл, — сказал как-то, вернувшись после очередного неудачного посещения клиники, Серёжа, — Гусь не хочет меня видеть, — и растерянно развёл руками.
— Серёж, но он тридцать лет не общался с тобой, да и разошлись вы не лучшим образом, — удивился Электроник, который об отношениях своего сожителя и Макара Гусева знал далеко не всё. — Чего ты от него хочешь?
— Да ничего, собственно, не хочу, — почесал затылок Сыроежкин. — Хочу, чтоб он поправился, да и всё… — Серёжа при всём желании не смог бы точно сформулировать, чего на самом деле он ждёт от общения с Макаром.
Но вопреки логике и здравому смыслу на следующий день опять пошёл в больницу. Только штурмовать отделение уже не пытался — даже подниматься туда не стал. На счёт состояния Гуся Сыроежкин был в курсе — регулярно звонил в справочное. Поэтому он просто сел на скамейку в больничном сквере предположительно напротив окон палаты Макара, если, конечно, правильно их вычислил. Так и сидел, смотрел на четвёртый этаж. Понятно, что Гусев ещё ходить не мог, да и Сергею бы вряд-ли удалось увидеть и опознать его в окне, если бы Макар стал всё-таки расхаживать по палате. К тому же, днём с улицы в принципе не видно, что делается в помещении. Но вечером, когда в окнах зажёгся свет, Сыроежкину показалось, что он видит чьи-то тени. Скорее всего это был медперсонал, но, как знать, может быть так когда-нибудь Серёже удастся увидеть и Гусева?
Так бездарно прошли целых две недели — Сергей приходил домой только поспать, а всё остальное, свободное от работы время, дежурил под больничными окнами. Электроник его искренне не понимал, но относился к такой странности своего любовника лояльно, впрочем, как и ко всем его выходкам и причудам. А Сергею было так легче — он точно знал, что в тридцати метрах от него находится человек, которого он за всё время не смог окончательно забыть, что он жив и идёт на поправку. В каком-то смысле он был вместе с Макаром, пусть тот и не догадывался о близком присутствии бывшего любовника.
Свой очередной выходной Сыроежкин опять проводил на территории больницы. Погода была теплая и солнечная, больничный сквер — зелёный, так что, прогуливаясь от корпуса к корпусу, Сергей, можно сказать, отдыхал. Потом присел на свою лавочку под окнами палаты и впал в некое подобие прострации. Из которого его бесцеремонно вывел какой-то мужик.
— Serge Syroezhkin? — здорово картавя произнёс высокий грузный белобрысый мужчина, в котором Сергей тотчас же признал одного из «канадской делегации». «Неужели его Гусь прислал?» — от этой догадки сердце у Сыроежкина забилось как бешеное, а сам он аж подскочил навстречу незнакомцу.
— Ага, — кивнул он. — Yes в смысле.
— S’il vous plait, suis moi, — сказал мужик и мотнул головой в сторону больничного корпуса, перед которым куковал Серёжа. — Follow me please.
Серёжа послушно пошёл за незнакомцем, спрашивать его о чём-либо смысла не было — мужик не говорил по-русски, а Сыроежкин кроме родного языка никакого и не знал. Но главное, что он скоро увидит Макара — других вариантов, зачем бы он понадобился канадцу не было.
— Сыроега… — Гусев, который полулежал на кровати, при виде Сергея попытался сесть, охнул, плюхнулся обратно, но блаженно улыбаться при этом так и не перестал.
— Макар… — а вот Серёжа даже жалкое подобие улыбки изобразить не смог — ему было больно смотреть на загипсованного почти с ног до головы Гуся, а осознавать, что тот чуть не погиб — ещё больнее. — Я… ты… — слова застряли у Серёжи в горле. — Живой!..
— Не стой в дверях, Серёга, иди сюда, — Гусь кивнул забинтованной головой на стул рядом со своей кроватью. — Ты мне скажи, ты действительно две недели тут под окнами сидишь? Жан сказал, что какой-то парень уже почти полмесяца как оккупировал скамейку возле корпуса и всё время смотрит в наши окна. Описал его, а я и поверить боялся, что это — ты, — физиономия Гуся приобрела странное виновато-радостное выражение.
— Да, наверное, недели две, — пожал плечами Сыроежкин. Стул он намеренно проигнорировал и присел на край гусевской постели, тут же взяв его ладонь в свои руки. — Я не очень за временем следил.
— Ты меня прости, Серёга, я ж не знал. Это всё Жан-Пьер расстарался. Тут журналюги наседали в первые дни, как меня перевели. Хотя Жан им всё, что мог, сразу рассказал. Ну он персонал и попросил, очень настойчиво, никого не пускать и байки про друзей и родственников не слушать. У меня ж нет никого, — вздохнул Макар. — А сначала прям спасу не было. Потом-то отстали, конечно — интерес прошёл.