Мэхон улыбнулся, довольный, и снова навел трубу на затопленный броневик. Первая патрульная машина только что выехала на пляж, и из нее выпрыгнул человек в мундире.
Перед глазами Мэхона опустилась заслонка. Он мог посмотреть еще, за вторые пять центов. Но ему надо было сделать трансокеанский звонок, и он уже знал, что случится на пляже. По крайней мере, он надеялся, что все так и будет. Потратив изрядно времени на расследование, служба безопасности обнаружит, что броневик пуст. Они также обнаружат след на песке, где стягивали лодку. Они совершенно верно заключат, что преступники скрылись на небольшой лодке. Они совершенно напрасно решат, что воры увезли украденное с собой. Береговая охрана, полицейские вертолеты и даже, наверное, морская пехота будут вызваны для осмотра побережья и судов в заливе. Они будут искать двух человек определенной наружности и контрабанду. Но к этому времени в исчезнувшей лодке будет лишь один человек, тяжеловес, нисколько не похожий телосложением ни на одного из воров. Среди улетающих таких тоже не будет.
Весь план Мэхона строился на обмане и скорости. Ведь если расследователи примут первое ложное утверждение, что воры с украденным покинули аэропорт, у невинного путешественника будет время, совершив трансокеанский перелет, через несколько часов ступить без досмотра на европейский континент.
Холлистер получит свою посылку, а Мэхон заработает пятьдесят тысяч долларов.
Мэхон запер чемодан от Марка Кросса в автоматическую камеру хранения, выкинул ключ в мусорную урну, вышел из здания терминала и сел в первое попавшееся такси. Назвав водителю место, он откинулся на спинку, закурил сигарету и позволил себе несколько минут расслабленного самодовольства.
Прошло несколько минут, пока он понял, что такси едва ползет.
— Что за неприятность? — взволнованно спросил он.
— Дорожная пробка. — Водитель пожал плечами. — Какое–то ограбление. Я проторчал на проклятом кругу черт знает сколько. Вез мужика всю дорогу от Манхэттена, а он выходит вон там и оставляет меня сидеть здесь. Кусок хлеба вырывает. И знаешь, кто этот тип? Старый киноактер. Рой Спенсер. Помнишь его? Ублюдок дешевый.
Мэхон откинулся назад и закрыл глаза. Внезапно он почувствовал себя очень усталым.
В заливе Линч снова повел свою арендованную лодку к разрушенной верфи и высадил Уэбстера.
Затем Линч добрался до места, где рыбачили на таких же маленьких лодках. Он заглушил мотор, привязал наживку и забросил удочку.
Просвеченная солнцем вода темнела на секунду, когда над ней проходила тень. Рыбаки в заливе страдальчески задирали головы, когда ветер от винтов полицейского вертолета вздымал воду вокруг. Вертолет зависал на мгновение над ними, грохоча и завывая, а потом двигался через залив, чтобы осмотреть лодки, направляющиеся к каналу Хауард Бич.
Линч воткнул удилище под кормовую доску, залез в корзинку и достал бутерброд с ореховым маслом.
Глава девятнадцатая
Каждый раз, попадая в эту штуку, Спенсер чувствовал себя так, словно укладывался в гроб: переполненный, закупоренный контейнер для тел с закрытыми коридорами-переходами. Он предпочел бы как человек пройти через поле, даже сквозь ветер и ненастье, чем попасть в утробу самолета через эту кишку. Он подозревал, что на самом деле авиакомпании защищают клиентов от желания удрать и избежать попадания в самолет вообще.
В таком посредственном настроении Спенсер пробрался по проходу и обнаружил свободное место — слава Господу, возле окна. Надпись “ПРИСТЕГНУТЬ РЕМНИ” уже горела, турбины рокотали, пробуждаясь к действию, и огромный реактивный “боинг” уже поворачивался на переднем шасси, чтобы вырулить на взлетную полосу.
Солнце сверкало на полированной поверхности крыла, когда пилот вел тяжелый корабль через поле на взлет. Спенсер наблюдал, как пружинит крыло, и старался убедить себя, что крыло и рассчитано пружинить подобным образом. Оно не отвалится в воздухе.
Все это он знал. Он звал это по часам мучительного личного наблюдения. До начала наблюдений его заверил в структурной однородности крыльев не какой–нибудь профессионально заинтересованный инженер-авиатор, а его собственный психоаналитик; тот самый, к которому он ходил годами, прежде чем голливудские картины стали снимать за границей, и после того, как он перестал быть звездой такой величины, что продюсеры соглашались дожидаться его прибытия поездом или пароходом.
Он научился летать, как это бывает, на кушетке психиатра. Но единственный род полетов, который ои но-настоящему наслаждался, были полеты на бомбардировщике Б-17 или истребителе “Мустанг” во множестве фильмов о второй мировой войне: на фанерных подделках, никогда не покидавших пола звуковых павильонов МГМ.