Из чемодана сочился пар. Не густой, не театральный — тонкий, почти интеллигентный, как будто чемодан не хотел привлекать внимание, но уже не мог сдерживаться. Пар пах странно: не гарью, не озоном, а чем-то необычным, напоминающим смесь запахов ванили и аммиака.
— Только не сейчас, — прошептал профессор, прижимая чемодан к себе, как младенца с дурным характером.
Он дёрнул дверь туалета, захлопнул её за собой и щёлкнул замком. Пространство оказалось ещё более тесным, чем купе, и это почему-то успокаивало. В замкнутых объёмах он чувствовал себя увереннее. Профессор поставил чемодан на крышку унитаза. Тот тихо зашипел, будто был недоволен условиями демонстрации. Пар усилился, на зеркале мгновенно выступил конденсат, и отражение Комарова расплылось, словно он смотрел на себя из другого агрегатного состояния.
— Нет, — сказал он строго. — Не здесь. Не сейчас. Угомонись.
Чемодан ответил слабой вибрацией, похожей на далёкий отклик. Снаружи кто-то постучал.
— Мужчина, вы там в порядке? — голос проводницы звучал настороженно.
— Да! — слишком громко и невпопад ответил профессор. — Простите, решаю научный вопрос!
Он схватил чемодан, снова открыл дверь и выскочил обратно в коридор, оставив за собой облачко пара и ощущение, что в поезде только что произошёл сбой логики.
Когда профессор вернулся в купе, разговор там уже умер сам по себе. Люди сидели молча, словно после неудачной попытки вспомнить сон. Чемодан он аккуратно поставил обратно на полку. Пар исчез, будто его и не было.
— Извините, — сказал Комаров, избегая взглядов. — Возраст.
Никто не стал задавать вопросов, делая вид, что ничего не произошло. Но каждый из пассажиров чувствовал: если в этом мире и есть тайна, то она предпочитает появляться неожиданно — в туалетах поездов, в старых чемоданах, и в те моменты, о ней лучше всего не спрашивать.
Глава 8. Институт
Институт изучения астрономических явлений РАН выглядел именно так, как должен выглядеть институт, который давно перестал что-то открывать, но всё ещё умел это очень убедительно объяснять. Длинные коридоры, линолеум цвета выцветшей мысли, портреты академиков, смотрящих в будущее с выражением лёгкого упрёка — мол, мы-то старались.
Профессор Комаров вошёл внутрь, всё ещё сжимая чемодан. Тот молчал. Это было плохим знаком. В малом зале уже собрались академики. Они сидели полукругом, как присяжные, только без иллюзий. На столе лежали папки, распечатки графиков, стоял старый чайник, который пережил больше научных парадигм, чем все присутствующие.
— Ну? — спросил один из академиков, не поднимая глаз. — Что у вас на этот раз?
Комаров молча открыл чемодан. Внутри лежала керамическая тарелка. Потемневшая от времени, с аккуратным орнаментом и сколом по краю. Самая обычная тарелка эпохи Рамзеса Второго, каких, в археологических музеях были сотни.
Молчание затянулось.
—Здесь кафедра астрофизики. Археологией занимаются в соседнем здании, — сказал академик, — Вам бы туда.
— Она излучает, — тихо сказал Комаров.
— Всё излучает, — устало ответил другой академик. — Особенно, если долго на это смотреть.
— Нет, — Комаров закачал головой. — Она излучала электромагнитные волны в строго определённом спектре и реагировала на моё присутствие, модулируя сигнал, испускала пар, в котором проецировались голографические изображения.
Академик поднял глаза и пристально посмотрел на Комарова.
— Почему она сейчас не реагирует? Где пар и голографические изображения?
В зале кто-то усмехнулся.
— Павел Геннадьевич, — мягко сказал академик, — вы уже третий раз привозите нам черепки. Одинаковые. Всегда древние. Всегда «последний шанс науки». И каждый раз — ноль данных.
— Эти явления связаны со вспышками сверхновых звёзд. Я неоднократно вам писал, что необходимо создавать лаборатории в определённых местах для изучения и наблюдения за данным процессом, потому что он имеет временные рамки,— ответил профессор Комаров.
Наступила пауза — та самая, в которой наука обычно теряет интерес к происходящему.
— Вы хотите, чтобы мы развернули пятьсот лабораторий по всей планете, — сказал академик. — По пятистам случайным точкам. Ради того, что исчезает, как только вы приносите это в институт.
— Да, — кивнул Комаров. — Именно поэтому.
Академик закрыл папку.
— Хватит, — сказал он. — Это уже не исследование. Это вера. А вера финансируется другими ведомствами.
Комаров смотрел на тарелку. Она была мёртвой. Холодной. Абсолютно обычной.
— Они существуют…, — сказал он скорее себе, чем залу. — Просто не там, где вы ищите и измеряете.