По словам Ангела, я не вписывалась ни в одну подгруппу. За полторы минуты нашего диалога он трижды хотел попытаться вызвать помощь.
Была ранняя весна, и я совершенно не помню, по каким лужам шастала те самые четыре часа, которые отвел себе Ангел на прочтение трех моих одностраничных рассказиков про пароходство. Я боялась двух вещей: литературного позора и вторичного падения на стол. Пока я страдала по городу ожиданием, у меня промокли ноги до колен. Накануне Казимирова сказала мне, что мои рассказы гораздо лучше тех, что в газете. Не прошло и пятнадцати лет, как я стала доверять ее литературному вкусу.
Я толкнула дверь, споткнулась о порог и упала на стол. Но Ангел даже не засмеялся. Он встал из-за стола, обогнул его и подошел ко мне. Я чувствовала, как в этот момент краснеет моя спина. Ангел был дьявольски прекрасен. Потом я много раз исподтишка разглядывала его и удивлялась чудесам шокового восприятия.
— Вы откуда вообще? Кто вы? — спросил Ангел небесным голосом.
— Человек, — сказала я и выпрямилась.
— А занимаетесь чем? — не отступал Ангел.
— Бустилат продаю, — сделалась я еще прямее.
И тут он произнес лучшие за всю мою предыдущую жизнь слова.
— А вы знаете, что вы талантливы? — сказал Ангел.
Я кивнула и умерла.
За рассказы мне потом дали денег, и мы с Казимировой купили на них ветчину в кооперативе. А Ангел лет через пять навсегда улетел в Спб.
Ну хотя бы не в Мск.
В июльском воздухе пахло японской кухней, японской прозой и японской поэзией, а мертвый Акира Куросава стал почетным жителем города Арсеньев — по решению городской Арсеньевной Думы. И никто не смеялся. Зато поговаривали, что под Арсеньевом очень много грибов, буквально хоть косой коси, а грибы — это вкусная еда с высоким содержанием бесполезных веществ. Я съездила под Арсеньев и набрала грибов. Вернувшись домой с грибами, я их съела, а два натюрморта под названием «Грибы» неожиданно продала в интернете, после чего заплатила за телефон и квартиру, купила нормальной еды и три банки белил титановых — впрок. На этом мы с деньгами опять друг у друга закончились, но тут мне заказали статью про японскую поэзию.
Знаете, каким он парнем был?
Когда ему исполнилось год и 8 месяцев, он сочинил свою первую хокку:
Тпррррр
А-а-а пззззззз
Хэк!
Его родители и вообще вся интеллигентная образованная семья пришли в восторг, и папа побежал в магазин за праздничной едой и запивашками. Пока сидели до утра за столом, Юрик навалил в заводной бульдозер через дверцу и уснул на полу рядом с дистанционным управлением от телевизора. Утром вся семья, наткнувшись на бульдозер и случайно включенный Юриком порноканал, пришла в восторг во второй раз, и папа снова побежал в магазин за праздничной едой и запивашками. Пока он бегал, Юрик сочинил вторую свою хокку:
Ыыыыы
Дай-дай-дай-дай-дай-дай
Агуп, агуп, ы
— и только что вернувшийся из магазина папа побежал туда снова, чтобы всего было впрок.
Третью хокку Юрика специалисты считают танкой. Когда семья уселась за стол разговаривать о японской поэзии и смотреть сквозь фужеры с запивашками на люстру, Юрик, катаясь на вчерашнем бульдозере, продекламировал пятистишье, посвященное матери:
Пекака быст ай-яй-яй
Ука, ука! Быыыыыф,
Быыыыыф биби.
У? Тпрлпффф
Мама, гы
— Переход к антитезе гениальный какой, — заплакала растроганная мать, а отец рефлекторно засобирался в магазин, хотя на столе было всего навалом.
Прошло семь лет, и в семье случилась первая большая утрата — не вернулся из магазина папа, ушедший за праздничной едой и запивашками, когда Юрик сочинил свою третью хокку, полагаемую специалистами танкой. «Горе-то какое», — сказала мама и опять заплакала.
Мальчику объяснили, что его отец работал в открытом космосе вместе с Циолковским, где оба и погибли.
Юрик решил продолжить дело отца и поэтому на вопрос «кем ты будешь, когда вырастешь», неизменно отвечал гениальным трехстишием:
Я
Буду
Космонавтом.
Все смеялись, так как были уверены, что Юрик станет японским поэтом, и только мама плакала, потому что уже все поняла.
— Рева-корова
Дай молока,
Сколько стоит?
Два
Пятака,