Тишина была убита окончанием перевода:
— Хирумицу-сан считает, что вы недостаточно хорошо владеете темой, — сказал Костя уже почти нормальным голосом и закурил сигарету.
После этих слов я могла совершить несколько действий на выбор:
1) встать, попрощаться и уйти;
2) встать и уйти не прощаясь;
3) начать стрелять очередями, но стул был способен лишь на одиночные выстрелы;
4) показать Хирумицу какую-нибудь глупость руками;
5) остаться сидеть на месте, широко открыв рот;
6) попытаться спасти ситуацию, а вместе с нею — ускользающий заработок.
Я решила, что буду бороться за гонорар.
Не то чтобы я владела темой достаточно хорошо. Я владела ею замечательно. Я и не могла владеть ею как-то иначе, потому что (но как было сказать об этом Хирумицу?) специфика города В. еще в начале девяностых была такова, что и я, и бывший муж, и практически все мои друзья, и друзья моих друзей, и друзья друзей друзей так или иначе хотя бы вскользь занимались торговлей японскими машинами, часть из которых — увы и ах — была нормально угнана с территории этой благословенной в своей наивности страны. Правда, к угонам приложили руку совсем другие люди, но что это меняет? — начало начал всегда и везде отягощено криминальной аурой, зато потом служит благотворительным целям и пополняет ряды налогоплательщиков.
— Хорошо, — сказала я, проглотив наконец креветку, — хорошо. Завтра у нас в расписании — интервью с Интерполом в 10 утра, а завтрак в 8-30. Завтрак переносится на обед, а обед — на ужин. Ужин отменяется. Костя, ты переводишь? — От приятного ужаса Костя снова начал было возбуждаться, но я сделала вид, что не обратила на это внимание: — Скажи ему, что завтра в восемь мы едем в автомастерскую, где ремонтируют ихние тачки. Я хочу — скажи ему, — чтоб у Хирумицу-сан немного прояснилось сознание. Ты перевел? Спасибо.
Вечер у меня был очень продуктивным. Расставшись с Костей, Хирумицу и молчаливым оператором Токадо, я ехала домой, злая и серьезно струсившая. Я вдруг усомнилась в технической возможности удаления с двигателя металлической планки с номером: нет ничего более абстрактно-тревожного, чем чужая убежденность в чем-то конкретном.
Я щипала себя за руку и вызывала в памяти образ цифр, многажды виденных мною под капотами разнообразных авто, которые прошли через наши с Яхтсменом руки. Я помнила эти номера, как живые, и категорически не понимала, как в чьей-то голове — пускай и такой непредсказуемой, как японская — может угнездиться версия о невозможности замены одних цифр на другие. Я недоумевала так сильно, что не заметила, как начала делать это вслух.
— А в чем проблема-то? — спросил вдруг молчавший до этого Валера.
Я сконцентрировала интеллект и прояснила суть вопроса. Когда мы чуть не въехали в опору моста, Валера включил аварийку и остановил машину на обочине.
— Ну бля, ну бля, — резюмировал он в конце концов, а затем перевел дыхание и присовокупил основную мысль: — Я чуть не сдох.
С Валерой вместе мы решили, что ехать надо будет на такую стоянку, где делают сразу все: продают, покупают, шаманят кузовщину и меняют нутро. Владелец одной был у Валеры в приятелях, так что слишком большой неожиданностью визит японских телевизионщиков для приятеля бы не стал. «Да пожалуйста, — сказал он, — только в левом углу не снимайте, ну его нахуй, там как раз это самое». Я пообещала в левый угол японцев не водить, и мы ударили по рукам, так и не увидев друг друга: договоренность была достигнута, как и водится меж приличными людьми, по телефону.
Наутро мы заехали за съемочной группой в «Гавань» («чтоб китайцев там нежило» — таково было условие, решившее для меня выбор отеля в пользу «Гавани»), Хирумицу-сан садился в автобус, всем видом показывая, что завтрак, купленный ценой ужина, стоит гораздо дороже, чем предстоящая попытка откорректировать ситуацию, которую уже не исправить ничем. Костя выглядел изможденно, Токадо — ровно никак, а мы с Валерой были сдержанно-вежливы и деланно-доброжелательны.
Первым и единственным живым человеком, встреченным нами в столь ранний час на автостоянке-шиномонтажке-разборке, оказался мужчина в шлеме танкиста, сильно из-за этого походивший на куколку капустницы. Лицо его было такого радостного цвета, что даже издали делалось ясно: куколка уже опохмелилась. Мы вышли из машины, а мужчина опустил проволоку, должную обозначать запертые ворота. Представился он дядей Васей, сообщив, что ждет нас уже полчаса, если вообще не двадцать пять минут. И хотя ничто — с моей точки зрения — не предвещало сексуального удовольствия, Костя стал мучительно разглядывать асфальт.