Хуго был нам полной темпераментной противоположностью. Он чинно уходил спать в двенадцать вечера, а мы сидели на кухне до четырех ночи, допивая крепленое молдавское винище, и тихими ночными голосами распевали четыре песни, в которых обе знали все слова: «Every Day I Spend My Time», «The Show Must Go On», «You’re in the Army Now» и «Черный ворон». Хуго странным образом оттенял наш бешеный букет. Так кусочек ледяного ананаса оттенил бы «розовое игристое», привнеся в эту убойную газированную бормотуху несколько неожиданное изящество.
В первый же день их пребывания я облажалась. В мозгу моем произошел спонтанный микс между именами «Хуго» и «Хайди». Я нечаянно сказала «Хуйди» — и застыла, прислушиваясь к эху вылетевшего изо рта слова. Это была наша первая смеховая истерика, из которой мы, кажется, так и не вышли до самого расставания. Когда мы с Хайди уже издыхали на паласе, Хуго безмятежно прокомментировал:
— Хорошая пара, — сказал он, — дядя Фига и тетя Хуйди.
Кстати, они действительно потом поженились, и у них стало двое детей: Юра и Лева.
Они старались углублять свой русский, а я страдала от упущенной возможности улучшить свой английский. Когда Ласточкина прислала мне РДО, я почему-то решила, что мы будем общаться с хорошими швейцарцами на языке Стинга («every day I spend my time…»). Хайди и Хуго мне сочувствовали и даже периодически переходили со мной на английский, но нашего совместного старания хватало ненадолго. И тогда они привели мне Практику Языка.
Практику звали Дэниэл, у него было узенькое личико с крупным орлиным клювом, глаза умирающей от голода рыси, синяя куртка с большим масляным пятном на животе и курсантская шапка-ушанка с морской кокардой во лбу. Ошибиться было невозможно, и мои адаптированные к России швейцарцы мгновенно определили в облике Дэниэла отбившегося от стаи гражданина США. Так оно и оказалось: Дэниэл приехал в Россию делать бизнес, выбрал для этого почему-то Хабаровск, заручился поддержкой каких-то своих якобы знакомых, те его не встретили, адреса Дэниэл не знал, но решил сразу не улетать, а немного осмотреться. Его очень удивляло, что буквально каждый его взгляд на окружающую действительность оценивался аборигенами ровно в 40 долларов. Стоило ему что-нибудь потрогать, как с него требовали 40 долларов и заворачивали потроганное в сверток из серой бумаги. Когда таких свертков стало у него очень, очень много, Дэниэл перестал распускать руки.
— Я так удивлен, — делился Дэниэл, — у вас все имеет одинаковую цену. Бутылка воды «Бьюэйратино» — 40 долларов, билет из города X. до города В. — 40 долларов, вот эта прекрасная шапка — тоже 40 долларов!
Я слушала язык его носителя и гнала из своей башки имя царя, превращавшего любое говно в золото. С Хайди мы старались друг на друга не смотреть, но в какой-то момент я нечаянно подняла взгляд, а она не успела отвернуться. Еще пытаясь спасти ситуацию, я задавила в себе самый верхний приступ хохота, повернулась к Дэниэлу и собралась предложить ему еще супу. «Midas…» — вежливо сказала я, и тут мы с Хайди, одновременно вскочив и роняя табуретки, швырнулись вон из кухни: умирать. Хуго остался в кухне с Дэниэлом, с вежливой доброжелательностью пояснив ему нашу экстренную эвакуацию:
— Им срочно потребовалось в туалет.
— Oh, — сказал Дэниэл.
Он ушел ближе к вечеру. Мы вызвали ему такси. Жил он в гостинице, куда его поселил «Интурист», отловивший беднягу сразу, как только тот приехал из города X. Номер в той гостинице был единственным предметом, за который Дэниэлу приходилось платить гораздо больше, чем 40 долларов. Да, я забыла сказать: по словам Дэниэла, родившегося, выросшего и, надеюсь, все-таки сумевшего вернуться в Чикаго, бизнес в России он хотел построить на деньги папы, оставившего почти миллионное наследство.
— Бизнес в России, — дивилась Хайди после ухода моей Практики Языка, — бизнес в России.
— Да… — качал головой Хуго.
— Как вы думаете, он индеец? — спросила я, вспомнив вдруг облик сильно похудевшего Гойко Митича.