Греческий эугѐнер* среди прочих работников имеется. Он строил крепости в Болгарии, в Сербии, в Чехии. Редкий талант. Показывает, как стену лучше укрепить, как камни правильно положить, и очень ладно получается. Сколько-то немало, наверное, князь ему за работу платит. Зовут Поликарпиус, по-нашему — Поликарп. А к нему наш приставлен учиться Волотята, Деречинского зодчего сын. И сам зодчий здесь же, только наезжает — поживёт недельку, поглядит, князю всё расскажет, что понимает, и обратно домой. А Волотята почти безотрывно за эугенером ходит.
Вот и сегодня с утра пораньше, с утренней зарёй вставши, обошли начальники крепостные устроения, твердокаменные укрепления. Через пару часов начнут настраивать торжество завтрашнее. А пока князь Любомир пошёл в конюшни. Горыныч остался с эугенером Поликарпом говорить. Другие сотники — каждый по своим делам. А Бранибор спустился с помостов вместе с Волотятой смотреть, как лучше подстраховать, закрепить подземный ход наружу от крепости. Давно было с князем задумано, но то рук не хватало, то времени. Ход уже достроенный, но крепёж слабоват, каждую весну вода протаивает, просачивается, и земля проседает, осыпается вовнутрь. Места всё равно везде низинные, хоть и на бугре, а может быть сыровато. Надо посмотреть, что лучше сделать.
Тут в Северные ворота заезжает Святояр с друзьями. Ехали всю ночь по Волковысской дороге. Привал устраивали, как раз к утру добрались. И прямиком к брату-сотнику. Соскочил с коня и бегом, стрункой вытянулся перед братом. Так и так, говорит, были в Городно, всё посмотрели, всё записали. Друзья Святояра смирно стояли позади, сочувствуя Святояру. Бранибор хоть и брат ему, а ничего не пропустит, облегчения, поблажки не даст, скорее, нагрузит даже больше, чем других.
— А почему с утра? — спрашивает Бранибор.
— … подрался. — Святояр кусал губу, винился.
— С кем?
— С немцем.
— Где ты его взял?
— На ярмарке.
— Там всем раздают или только тебе повезло?
— … я не хотел… Он первый начал!
— Ну, молодец — цел, смотрю.
— Так он, похоже, рыцарь!
— Ну, и ты, выходит, не лыком шит.
— Так он не один был!
— Всех, что ли побил?!
— Я побил одного, самого здоровенного, его кликали Гюнтер.
— Убил, что ли?
— Почему сразу «убил»?
— Я не знаю, может постепенно, может, душил его долго руками!
— Почему? Не знаю! Я его плашмя ударил, шлем помял…
— Ты же говоришь «кликали», значит, больше уже и не кличут!
— Да нет!
— Ну а как?
— Он на меня на ярмарке наехал, обозвал нас всех свиня̀ми*, а я ему врезал — он упал. И я назначил время и место поединка!
— То есть вот так встал над ним лежачим, и говоришь ему: «встретимся с тобой, там-то и тогда-то, рожа ты поганая»?
Святояр расстроенно помотал головой.
— Рожа поганая… ну, не в том дело!.. потом я его сразил в честном поединке, забрал его коня по уговору. Коня продал за полконя серебром, потому, что во время схватки повредил его. За рыцарем этим Гюнтером на поле приехали ещё десять человек. Все рыцари — по выправке и по манере видно. Гюнтер был в полном доспехе, полностью оружный, на коне и то бронь была, её забрали.
— А коня-то зачем обидел?.. Вёл бы сюда, мы б его поправили, подлечили. Нас бы возил. Хороший был конь?
— Так мы торопились сказать, что немцы в Городно! Одних рыцарей больше десятка!.. Да, хороший был конь, тебе как раз подошёл бы, вороной, вот такенный, здоровенный, крупастый…
— На что намекаешь?
— …!
— Да-а-а! Вот бы и коня привёл! Жаль!.. Все трое молодцы! Оба свободны, отдыхайте два часа. Записи бери, и пошли пока со мной, браток, по-порядочку всё рассказывай.
Разницы между братьями тринадцать лет.
Это шёл уже третий день, как Горобей, Кудеяр и Прытко отправились выслеживать сбежавшего чернявого царьгородца.
Первую ночь шли не спеша, силу набирали. Кудеяр, аки рысь, ночью всё видит, идёт мягко и уверенно. Горобей — воин, привычный до всего, но идёт за Кудеяром. Следопыт — он и есть следопыт, хочешь след не потерять — слушайся. Прытко идёт рядом с Горобеем за всем внимательно смотрит, хотя, не понимает, почему Кудияр туда повернул или там присел. Ночевали под утро и утром, в самый птичий базар. Горобей и Кудеяр по очереди спали, а молодому сказали спать дольше: «Спи, ты нам резвый ишшо пригодишься». Головы накрывали плащами, чтобы гомону меньше слышать и как бы ночь, человеку же спать положено ночью.