— Да не променивай, дорогой мой князь, не променивай! Верность — и есть вера и честь. А прими, прими ещё и эту, важную необходимость. Что под одно знамя все мы должны становиться… А? — улыбается Изяслав.
— Я подумаю, князь. Важные слова надо обдумать.
— Конечно, князь, подумай, кто тебя торопит. Но и медлить не годится.
После прогулки, за столом Изяслав рассуждал о Всеславе Чародее.
— Всеслав разорил Великий Новгород в прошлом году. Колокол с храма Софии* даже снял и у себя в Полоцке в храме повесил. А зачем? Хочет показать, что у него пра̀ва больше. А ведь тоже нам брат! Мы трое Ярославичей живём мирно, дружно, сообща. А он выбиться хочет над нами. Прямое насмехательство — Новгород наш подданный побил! Да, что там — сына моего Мстислава князя Новгородского побил.
А кто за Всеслава? Свеи за него. Наймитов готов вести на нас! Не можно оставити ему это. В будущем году по весне пойдём биться с ним. Да, и ему уже сказали. Не хочет по-доброму, считает себя старейшим, сильнейшим и разумнейшим. А ведь нет его старейшества, и на великое княжение у него не право, а только жадность.
А ты, Любомир Годинович, с ляхами пограничник. Вот я и предлагаю, как приедут паны ляховиты, договориться тебе с ними на мир нерушимый на несколько лет. А я помогу. Чтобы ляхи вдруг не пошли на помощь Всеславу через твои земли хоть мирно, хоть с войной. Конечно, паны — это не Болеслав Краковский, паны второстепенные, но будет шаг вперёд. С Болеславом мир — это моя забота.
— И у меня те же устремления, Изяслав Ярославович, мира хочу с ляхами добиться!
— Добрые слова! А с граничащими с тобой с полудня Волынской землёй и с Червеньской у нас пока братская любовь и взаимопонимание — нападения не будет.
— А мы с ятвягами со стороны полуночной ныне мирно живём, хотя и без договора…
— А говорят, у ятвягов жонки бородаты, правда ли? — смеётся Изяслав.
— Да чего бы, князь, люди, как люди.
— А это дьяки мои не взлюбили их за язычество, хают почём зря, всякую хе…ню понапридумывали. — во все зубы посмеивается Изяслав. — Могут так и про тебя начать небылицы сочинять. Всем языки не привяжешь…
Ещё через полдня Изяслав говорит:
— А у меня к тебе есть ещё дело, князь Любомир.
— Дело, так дело, князь Изяслав, давай обсудим.
— Раз ты признаёшь меня как старшего брата, я к тебе, как к молодшему брату, прибегаю с просьбой, надеясь на понимание твоё и братскую любовь.
— Что же ты хочешь?
— Нужна мне военная помощь. Против Всеслава.
— Ополчение?
— Дружину. Войско.
— Много?
— Всю просить не могу, но чем больше, тем спокойнее. И со всего Полесья, и отовсюду собираю, кто и чем может помочь.
— Когда же хочешь?
— Если с ляховитами договоримся о мире, то сразу. Кормить, содержать — всё за мой счёт. Если большое войско соберу, надеюсь, что Всеслав может и отступиться. Если победим, установиться мир и согласие на всём Полесье и Поречье, от северного моря и до южного. Благодать была бы. А в случае нападения на тебя, я с братьями будем тут же оборонять тебя со всею силой… В моём-то слове не сомневаешься?.. А я же тебе подарки привёз, пойдём покажу!
Приехала родня Горыныча из бодричевской земли. Муж крепкий немолодых лет — Краегод. Очень похожий на воеводу, брат двоюродный по материнской линии, привёз свою семью человек пятьдесят. С Горынычем обнимались, горевали о брошенном добре. Рассказал брат Горынычу, а тот князю передаёт:
— Князя бодричевского Готшалка-християнина порешили в Стариграде. Голову подняли на копьё. Жену его и девиц-християнок голыми прогнали по городу вон. Говорят: «Изувер, родную веру продал за епископские подачки, костёлов понаставил, своих по крови да по вере притеснял, лишь бы иноземцы были довольны».
Последнее, что Готшалк сделал и чем переполнил чашу терпения — велел на площади пороть родноверца, известного там Зимовида, за то, что тот плюнул монаху християнскому в морду и пинками выставил из своего дома. Монах этот к нему в дом зашёл водицы попросил, поди, не случайно, нарочно! А перед тем этот монах сыну того Зимовида не дал на християнской девице жениться, пока веру не поменяет. А тот не поменял, стал возмущаться. Его за это из сокольничьих княжьих турнули — потерял хорошую службу, а поставили туда християнина. Вобщем, когда уже Зимовида выпороли, народ не выдержал. Зять Готшалка стал во главе бунта. А голову Готшалку рубил некий Кинча, бравый воин. Всех християн погнали прочь, костёлы пожгли-поломали, монахов почти всех перевешали.