Кончилось перемирие. Змей кличет Вершко. От рыка змеиного птицы с неба попадали. Выходит богатырь навстречу, перенёсся во владения змея, в подземное царство, аж дух захватило от скорости. Ночь в подземном царстве безлунная и беззвёздная. Дымы стоят смрадные, огни горят повсюду, ни одной души человеческой, ни зверя, ни птицы не видно.
Чувствует Вершко, что от перехода в змеево царство силы кончаются — проглотил рубиновую горошину. И засветился у него на груди рубиновый щит, как будто рубиновый сокол с неба на грудь упал, и крылья свои над ним простёр. Сошлись со Змеем заново. Стали биться под землёй. Вершко мечом рубит. Змей огнём палит, зубами грызёт, харалужными когтями разрывает. Ударились грудью так, что ближние горы обрушились. Засмеялся Змей, пуще прежнего: «Это вся твоя сила могучий богатырь? Я тебя в пыль сотру и по ветру развею!». Дыхнул Змей пламенем и рассыпался рубиновый щит мелкими брызгами. А Вершко изловчился и швырнул Змею в пасть мешочек со мхом-травою чащобною. И огонь больше из Змея не выходит.
Теснит Змей богатыря ко реке Смородине, на Калинов мост. Река Смородина гарью смердит, пучиться в ней не вода, а огненная лава, языки пламени вырываются между струй. Побеждает Змей. Это последний рубеж. За Калиновым мостом нет больше для Вершко жизни, станет он невидной тенью в сумерках великого леса, станет тусклым бликом в морской пучине, станет заплаткой тьмы на великом плаще ночи, исчезнет без следа, будто не был на свете богатырь. Ступил Вершко на мост — от подошвы дым пошёл. Проглотил Вершко золотую горошину. И засветился у него на груди щит из золотого света, как будто золотой сокол с неба на грудь упал, и крылья свои над ним простёр. Стали биться на Калиновом мосту. И бились всю ночь, и наступил рассвет в подземном царстве. Калинов мост раскалился, пуще прежнего, жгёт богатыря. Река смородина вся стала кровавого цвета. Набросился Змей на Вершко, обвил его хвостом и шевелиться не даёт, и душит. Последний щит золотой рассыпался мелкими брызгами. Чувствует Вершко, кончаются силы. И нет больше ни волшебных горошин, ни снадобий, и Перуница не идёт на помощь. И крикнул он тогда: «Отец мой, матушка, предки мои и пращуры дайте силы! Мне ещё домой вернуться надо, да нашу родину защитить!».
Ударила белая молния в Калинов мост, и стал он холоден. Дождь пролился в реку Смородину, и стала река дивного бело-голубого цвета. Воздух просвежел. Дышать стало легче. Руки у Вершко заново засияли белым огнём, а меч стал яркий, как солнечный столб. Ударил Змей богатыря в грудь так сильно, что должен был убить его. Но у Вершко на груди оказался белый щит, как будто белый сокол с неба на грудь упал, и крылья свои над ним простёр, и этот щит выдержал, и даже нисколько не треснул. Рванулся богатырь со всех сил и рассёк змея пополам.
Выбежала с другого края Калинова моста, из вечных сумерек прекрасная девица-молодица Жива, подала Вершко тоненькую руку. Он бережно руку её взял в свою ладонь. И понесло Вершко ветром прочь из подземного царства по чёрной бесконечной норе на свежий воздух, к вольному небу, к дневному солнышку. Сначала только малое пятнышко неба было видно, потом больше, больше, а потом и весь белый свет…
Вершко открыл глаза. Перед ним стоит Перуница — прекрасная девица. Волосы золотые, глаза синие, губки коралловые, улыбается. Только за спиной лука нет, а одета во что-то домашнее. Говорит Перуница:
— Ну вот, кажется, совсем вернулся…
— Где я, — спрашивает Вершко.
— Правильный вопрос! Ты, Вершислав, старшина княжий, в гостях у меня. Но гость из тебя неважный.
— Почему?
— Лежишь как бревно!
— А что надо?
— Дрова наколоть, воды наносить, очаг натопить, стравы наварить, в доме прибраться… — и улыбается.
Преодолевая огромную слабость, Вершко приподнялся на локте, осмотрелся.
Это был не рай… И не небо… Шалаш какой-то…
Он помолчал, пытаясь вспомнить, как сюда попал. Не вспомнил.
У Перуницы взгляд мудрый и печальный. Спрашивает:
— А с кем ты, Вершислав, бился только что упорно и долго?
Вершко не понимал, что она хочет узнать, сама же всё видела, ответил просто:
— Со Змеем.
— Победил?
— Конечно, как же иначе… как бы я… вернулся…
Перуница покачала головой:
— Истинный воин!
Вершко стало лестно, и он решился спросить: