Пролог
Он знает, что во мраке, но Свет обитает с Ним.
Пророк Даниил 2:22
Дожди занавешивают хмурой тоской уставший город. Октябрь не приносит краски. Октябрь приносит разочарование и холод. Джон бьётся над десятой главой романа, на который, можно сказать, поставлена вся его жизнь, но продолжение не пишется. Мысли прячутся от него, а муза, похоже, сбежала к кому-то другому, более талантливому и яркому. Другого объяснения у Джона нет. Он пьёт, швыряет в стены стаканы с янтарной, пахнущей клопами жидкостью, и она грустно стекает по обшарпанным обоям, образуя на них странные узоры. Он пытается садиться за поэму, но рифма ломается, и мужчина заходится в рыданиях от усталости и бессилия. Ему бы вдохнуть в жизнь хоть немного красок, почувствовать вновь силу метафор и метонимий, но ничего не выходит. Потому что он бесцветный. Потому что с некоторых пор он никакой.
Спасаясь от этой тотальной серости, он глотает одну за другой книги Шекспира, Стендаля, Достоевского, Толстого, Кафки, но всё бесполезно. Слово не лечит больше. Слово не переливается для него всеми возможными цветами. Он больше не может рисовать им на холсте истории, и его имя не впишут в вечность. Потому что Джон Гриффин пуст. Потому что он больше не великий художник слова.
Он и забыл уже, что значит быть не пустым. Он не понимает, как эти серые автомобили, унылые деревья и люди, бессмысленной массой двигающиеся по тротуару, могут быть вдохновляющими. Как эта бессмысленная луна, торчащая на чёрном с облачной проседью небе, могла служить источником света для его духовных порывов, выливающихся в пёстрые строки. Мужчину душит собственное отчаяние, а стены старого чердака грозятся того и гляди раздавить его исхудавшее от голодной жизни тело. Он распахивает маленькое окно настежь, впуская в комнату тяжёлый городской воздух, и задыхается ещё сильнее, потому что даже гуляющий по чердаку ветер кажется ему более наполненным, чем он сам.
Джон бросает взгляд на стену с закрепленными на ней газетными вырезками — отпечатками его былой славы. На крупном снимке с первой полосы молодой светловолосый мужчина лет тридцати, в тёмно-синем костюме и белой рубашке с ярким изумрудным галстуком. Со счастливой улыбкой он пожимает руку главе самого крупного лондонского издательства Гэри Стенфорду. Стать автором бестселлера в 27 лет, чтобы в 47 про тебя уже все забыли — грустная перспектива. Джон надрывно вздыхает, с неприятием отводя взгляд от броских заголовков в духе «Джон Гриффин — самый продаваемым автор в 2000-м году», и ещё сильнее корчится от душевной боли, наткнувшись на запылившееся фото Мэгги в выцветшей золотистой рамочке.
Он всё растерял. Всего лишился. Сколько бы он ни пытался повторить свой успех юности, у него ничего не выходило. Скопившаяся за несколько лет внушительная стопка отказов из издательств служит тому подтверждением. Джон еле-еле смог отыскать литературного агента, который читал его «Ветряную мельницу» ещё ребёнком, а потому проникся к поседевшему писателю искренней теплотой. Но одной энергии этого большеглазого курчавого пацана, который только-только пробивал себе дорогу в литературном бизнесе, было мало. За двадцать лет случилась революция — писать стали все, кому не лень. Поэтому, чтобы выбиться в элиту, нужно было выделяться. Джон не знал, чем ему выделиться. Он не знал, что такого выдающегося он мог бы предложить современному читателю, чтобы его книги раскупили на всех уголках земного шара. Он искренне признался в этом, возможно, теперь единственному во всём свете близкому человеку, что понятия не имеет, что собирается написать.
— Но написать должен, понимаешь? Я должен вернуть себе имя, — прохрипел он Питеру в лицо и опрокинул рюмку горькой настойки.
— Мистер Гриффин, я что-нибудь придумаю, — ответил мальчишка с пылающими сочувствием карими глазами, а через два дня вернулся с контрактом от небольшого издательства «Малкин и Блэк».
— Как? Как тебе удалось? — дрожащим голосом спросил Джон, не веря в своё счастье.
— Гонорар скромный, конечно, — сразу оговорился Питер, нервно потирая рукой загорелую шею. — Но я подумал, что нужно с чего-то начать. Расписал, что Вы гений и работаете над шедевральным романом. Сказал, что это будет бомба! Они съели.
Парень светился от счастья, а вот мир Джона будто круто качнулся на пятках.
— Бомба, — прошелестел мужчина, чувствуя, как вся радость уходить из его тела. Это слишком серьёзная заявка. Питер, конечно, молодец. Сделал всё возможное и даже невозможное. Но шедевральный роман! Джон уже пытался писать о Мэгги и о своих годах былой славы — это всё, в общем-то, о чём он мог сейчас сказать миру. Но почти в каждом издательстве ему говорили одно и то же: «Ностальгическое нытьё никому не интересно читать, нужен изюм». Джон ненавидел изюм. Он ценил виноград лишь в одном виде — жидком. А значит, надежды нет.