Джон злится. Оттого что всем нутром ненавидит, когда им пытаются командовать. Да ещё и при таких обстоятельствах. Но по неведомой причине всё же решает спуститься с подоконника и трясущимися руками закрывает створки. Наливает себе остатки коньяка в засаленную кружку и вмиг осушает её до дна. А затем разворачивается на пятках, планируя задать хорошенькую взбучку этому наглецу.
Но к его глубокому изумлению кровать, где ещё минуту назад сидел его ночной визитёр, совершенно пуста. Джон в смятении оглядывается вокруг. Заглядывает в каждый угол, но никого не находит. Более того — дверь заперта изнутри на прочный засов. Куда же делся мальчишка? И как он тогда вошёл? Джон устало протирает замёрзшими руками глаза, ещё раз обводит взглядом чердак — никаких признаков присутствия кого-либо постороннего.
Чертовщина какая-то!
Не в силах больше справиться со всем этим он заваливается на постель и даже успевает закрыть глаза, но неожиданно снова вскакивает на ноги.
Яблоко. Яблоко, с которым мальчишка игрался, лежит на самом краю старой конторки, заваленной черновиками.
1
— Мэгги, дорогая, поспеши, пожалуйста!
Джон в третий раз предпринимает попытку завязать галстук, и ему это, наконец, удаётся. Он смотрит на своё отражение в зеркале и не может сдержать восторженной улыбки. Аккуратная щетина действительно придаёт его лицу мужественности и солидности. Гриффин делает мысленную отметку поблагодарить Терри за барбера, которого тот ему посоветовал. Впалые щёки и острые скулы — пережиток его прежней, голодной студенческой жизни. Наконец, об этом можно забыть. Уж теперь-то они с Мэгги заживут.
К слову, о Мэгги. Девушка с грациозностью лани влетает в ванную и точным движением бедра отодвигает возлюбленного от зеркала, чтобы поправить густые чёрные кудри, украшенные гребнем с фианитами. Джон кладёт руки на её хрупкие плечи и невесомо целует в шею, наблюдая за тем, как она смущённо улыбается ему в отражении.
— Алый тебе очень к лицу, — тихо говорит он.
Мэгги буквально светится, и Джон любуется, в который раз замечая, что они буквально созданы друг для друга…
Джон просыпается от резкой боли в правом боку. Он с трудом разлепляет заплывшие веки и несколько долгих секунд пытается сфокусироваться на циферблате старого будильника. Ржавая стрелка с дрожанием подбирается к двенадцати. Джон со стоном поднимается с постели и, прихватив чайник, направляется в ванную. Мужчина смотрит на своё отражение в обломке зеркала и не может отделаться от наваждения из сна. Где тот статный подающий надежды юноша с горящими глазами? Где его Мэгги, смотрящая на него влюблённым томным взглядом с восхищением? Есть ли у неё кто-то, кому она дарит теперь по утрам этот взгляд?
Джон проворачивает кран и ныряет под струю ледяной воды. Он с трудом вспоминает вчерашний вечер, как и все предыдущие вечера, впрочем. Ему трудно уместить в своей голове двух этих людей: того, кто дерзко заявил о себе всей Англии в 27, и того, про кого забыла не только Англия, но и самые близкие люди. Даже те, кто клялся идти с ним до конца.
Вчера этот конец, к слову, мог бы случиться, внезапно вспоминает Джон. Если бы не мальчишка. Чайник едва не падает с края раковины, когда мужчина срывается с места и со всех ног бежит в комнату, к столу. Яблоко всё ещё лежит там. Джон суетливо ощупывает своё тело, предполагая, что вполне мог уже давно умереть от голода или интоксикации. Иначе как объяснить его способность видеть призраков? Только если он и сам призрак… Но разве призраки могут двигать предметы? Джон смотрит на яблоко, пытаясь мысленно воссоздать их вчерашний диалог.
— «Я проводник», — сказал мальчишка.
— Ну и что это, черт возьми, значит?! — восклицает Джон в пустоту.
— Всё же предельно просто, — раздаётся у него за спиной, и мужчина подпрыгивает на месте от испуга, тут же хватаясь за бок, отозвавшийся новой болью. Он медленно оборачивается на звук и с удивлением обнаруживает стоящего напротив Стива.
— Я умер? — с осторожностью спрашивает Джон.
Мальчишка в два больших шага преодолевает расстояние между ними и больно щипает мужчину за руку.
— Какого чёрта? — возмущается писатель от такой наглости.
— Ну ты же сам спросил, не умер ли ты. Боль чувствуешь?