Вот и тетя Надя — крепкое красивое женское тело! Не манекенщица — вовсе нет! Картина еще такая есть — видел ее в прошлом… «После бани» называется, что ли? Там, где в предбаннике голая молодая женщина одевает дочку. Не, не помню названия…
«Вот стою и пялюсь на двух красавиц! А чё нам — кабанам! Таким молодым, да красивым!».
Тетка толи не видит меня, толи еще что. Надя стоит прямо, лицом ко мне и что-то со смехом Галине рассказывает. «Черт! Вот только трусики бы ей поаккуратнее, покрасивее! Вот как ее воспринимать как тетю, как табу?!».
— Дорогие мои родственницы! Могу ли я обратится к Вам, таким красивым, с нижайшей просьбой! Не сочтите за труд, обратите внимание на такого недостойного меня! — что-то на сарказм пробило? Или это опять — все та же клоунада?!
Тетка подняла голову:
— Ой, Юрка! — и судорожно халатик поправлять!
Галина медленно разогнулась (ага, спинка-то затекла небось!) и тоже повернулась ко мне. «А вот верх комбеза, пуговки то есть, она зря так низко расстегнула, зря! Я, конечно, понимаю, что такой комбез, пусть уже изрядно тонкий — не одежда на грядках в жару работать — телу-то дышать нужно! Но мне от этого не легче!». Галя правой рукой, предплечьем попыталась поправить волосы, сползшие на лоб, продолжая улыбаться — наверное еще словам Нади!
— Я попросить хотел — вы не могли бы посматривать вот за этой дымовой трубой! Как дым идти перестанет, меня крикнете, я примчусь и подкину дровишек, а? — приходиться отводить взгляд от теток.
— Что-то ты, Юрка, как-то интересно заговорил? Иди уж, позовем, если чё! — тетка, улыбаясь и продолжая руками стягивать халат, кивнула головой на дом.
Я отправился в сени, про себя думая — вот, наверное, курить было бы хорошо — покурил, нервы расслабил, ага. Только мамка меня прибьет за курево. Так-то это было привычное для поселковой пацанвы наказание — «по делам и судят их». Ну или как-то так… Но сам не хочу курить. В той жизни начал курить уже только после армии, а здесь думаю — может вообще не начинать?
Собирался я посидеть с учебниками, пока народ не начал собираться — потом не дадут собраться с мыслями.
Но не успел зайти в дом, как услышал негромкий голос Нади, которая сказал Галине:
— Ой, не удобно-то как вышло! Как мы про него забыли-то? И я ведь чуть не голая!
— Ты ж сама говорила — мальчишка, мальчишка! Что бояться малого? — в голосе Галины явно слышалась усмешка.
— Ага, мальчишка! Ты бы видела, как он на меня смотрел — как раздел всю и это… ну… ну ты поняла в общем!
— Ты — потише! Услышит еще! — прошипела Галина.
— Да нет! Он в избу зашел, вроде дверь скрипнула, я слышала! Вот ты спрашиваешь — нелюдимый, ага! Нет, так-то он мальчишка и веселый, и добрый, и приветливый… Только вот поменялся как-то… Ну — после того как тонул.
«Та-а-а-ак… Вот знаю же, что подслушивать — плохо! Но когда такие разговоры — как не подслушать-то, они ж меня непосредственно касаются!».
И на цыпочках прошел сени, чтобы не отсвечивать в окна сеней, и зашел в чулан. Там и видно все, если на ларь встать и слышно — еще и лучше. Окно дед на лето вынул совсем, вон оно на полке стоит!
— Ну ты ж слышала, что Гнездилиха Юрку чердынцем назвала? — тетка опять присела, выпустив халат. Опять все на виду, ага…
— Так от тебя же и слышала, и что? — Галина явно заинтересовалась.
— Так мамка с бабой Машей, уговорили Светку сходить к Гнездилихе вместе, да расспросить — что к чему! Вот они и ходили. Гнездилиха же с мамкой моей еще по Самарке хорошо знались, да и здесь отношения хорошие всегда были. Вот она им и пересказала, что там, да как!
Галина сидела, склонившись над грядкой, комбез плотно облепил ее спину. Ага… и то, что ниже — тоже облепил, да. Даже трусики проступили рубчиками. И по спинке видно — жарко красотке — темная полоса по комбезу уже от шеи и вниз, к трусикам, по хребтинке!
«Черт! Ты слушай, давай, не отвлекайся! Что ты там за зверь такой!».
Но мне казалось, что я даже отсюда слышу запах женского пота, сладковатый такой, пряный и очень будоражащий! Блин! Аж голова закружилась! И глаз от спинки этой — ну никак не отвести!