Купите свечку!
Ни в одном другом городе Латинской Америки, не считая Потоси, глазам не предстанет столь отчетливая картина обстановки времен первых колонизаторов американского континента, как именно в Куско. Если пройтись по улочкам этой древней горной столицы и заглянуть через окна и двери в жилища, лавчонки и мастерские ремесленников, в сумрак храмов и монастырей, в лица людей, то сразу как бы исчезнут рекламные щиты, неоновые вывески, телефонные провода и все остальные атрибуты XX века. Внезапно оказываешься среди древних домов испанских патрициев шестнадцатого-семнадцатого столетий.
Ни в одном другом городе Латинской Америки не чувствуется такой отчетливой разницы между севером и югом Нового Света. Это разница между двумя резко отличающимися путями европейской цивилизации, которые были определены переселенцами, переведшими роковую стрелку на долгие века. Сюда, в Южную Америку, не переселялись ремесленники, торговцы и крестьяне, бегущие от религиозных преследований и подавления свободы совести. Сюда не переселялись обманутые реформаторы, которые вместе с французскими и английскими торговцами смогли в Северной Америке сбросить бремя душной атмосферы средневековой Европы и начать за океаном новую, вольготную жизнь на ничьей земле, жизнь, свободную от невыносимых пут лицемерной церкви и сословных предрассудков.
Первые волны переселенцев из Европы принесли сюда бессовестных захватчиков в стальных доспехах и с каменными сердцами. За ними потянулись иезуитские изуверы, сумевшие замаскировать свои захватнические цели возвышенными идеями распространения христианства среди дикарей-язычников. Здесь прижились религиозные фанатики, которые не стеснялись с папского благословения подавлять сопротивление инков насилием, убийством, огнем и грабежом.
Каков же сегодняшний Куско?
Идешь по его кривым улочкам, переходишь от лавки к лавке. Большая часть из них набита церковной утварью, грудами иконок, распятий, молитвенников, четок, подсвечников и дешевых статуэток. Проходы завалены богато разукрашенными свечами из разноцветного воска, на которых изображены сцены из житий святых; свечи облеплены картинками и ленточками из фольги ярмарочных расцветок. Входишь в лавку и застываешь от изумления. Кажется, будто попал в слабо освещенную пещеру, с потолка которой свисают бесчисленные сталактиты. Что это, известковые отложения? Вовсе нет. Это всего-навсего свечи, которые покупают богатые горожане и ставят в церкви своим покровителям в соответствии с их рангом.
— Сколько стоит такая свечка? — не удержались мы от соблазна узнать стоимость благодеяния, получаемого взамен воскового ствола длиною в 2 метра и шириною у основания в 20 сантиметров. Настоятели храмов гасят эти свечищи так же, как и остальные, не дав им догореть, и возвращают их тем же торговцам за деньги с веса.
— Двести солей, — отвечает продавец и с услужливым поклоном предлагает свечи на выбор.
Молча поворачиваем к выходу. Эта сумма равна полугодовому заработку индейцев-носильщиков, которые гуськом проходят по обочине дороги перед лавчонкой, неся на головах поклажу весом в центнер. Свечка стоимостью в полгода работы потомков индейцев, которые жили в этих местах свободными людьми, прежде чем испанцы во имя христианской любви навязали им свою злую волю.
Мало какой из городов Латинской Америки может похвастаться таким количеством храмов, как Куско. Потягаться с ним может, пожалуй, лишь Потоси. На фундаментах инкских дворцов и храмов, не разрушенных землетрясениями и бурями четырех веков, испанские архитекторы воздвигли католические храмы. «Сколько дворцов у язычников-инков, столько католических храмов», — так звучал их самоуверенный клич, которым они хотели доказать свое духовное превосходство над народом завоеванной страны. И вот архитекторы стали соперничать между собой, стараясь превзойти в роскоши творения своих инкских предшественников. Фасады и внутреннее убранство храмов в Куско действительно принадлежат к прекраснейшим жемчужинам колониальной архитектуры во всей Латинской Америке. Лишь несколько храмов в Потоси, в Лиме, в Кито и в Мехико способны выдержать сравнение с этими творениями.
На немногих улицах Куско до сих пор сохранились фундаменты жилых домов и храмов в первоначальном их состоянии. Но на улице Сан-Августин древние стены варварски изуродованы пробитыми через каждые 5 метров входами, которые ведут в маленькие лавчонки и мастерские. Новые съемщики не стали себя утруждать даже замазыванием разбитых углов. Они лишь всадили над проломами поперечные каменные плиты, чтобы верхние слои кирпича не обрушились им на головы. В других же местах среди полуразрушенных стен индейцы выращивают овощи и пользуются старыми стенами как источником дешевого строительного материала для домиков и сараев. Однако вскоре после нашего отъезда Куско постигло во много раз большее несчастье, которое исковеркало его лицо до неузнаваемости. Жертвами небывало сильного землетрясения пало большинство храмов. Многие жилые здания во время катастрофы рассыпались, как карточные домики. На этот раз не устояли даже некоторые остатки инкских построек, до тех пор лишь незначительно поврежденные временем и разрушительной рукой человека.
Куско умер вторично.
День же седьмый…
Тревожный благовест колоколов, выстрелы, громкая музыка.
— Послушай, что там на улице происходит?
— Я сам вот уже несколько минут прислушиваюсь. Стрельба, как в Кочабамбе.
— Ну, а к чему духовой оркестр? Восстание с музыкой?
Так проснулись мы в Куско, в первое воскресенье на территории Перу. Взглянув в окно, мы убедились, что ничего чрезвычайного не произошло. На площади перед входом в кафедральный собор окруженный толпою играл военный оркестр. На ступеньках храма несколько расшалившихся мальчишек поджигали ракеты собственного производства. А на колокольне, вокруг колоколов, словно на летке улья, вился еще один рой мальчишек. Они бешено били в колокола всем, что только оказывалось под рукой, а самые сильные из них так раскачивали языки колоколов, словно хотели выколотить из них ту каплю золота, которую несколько веков назад вложили туда отливавшие их мастера. Оказывается, в Куско так встречают все воскресные и праздничные дни. Если у мальчишек в кармане останется от воскресных денег несколько сентаво, то стрельба перед храмом продолжается и на рассвете буднего дня.
Все чаще под окнами слышится шарканье и шлепанье босых ног индейцев. Они торопятся на площадь, чтобы не лишиться такого удовольствия, как музыка. Ведь для них это единственная радость, которую они с нетерпеньем ожидают всю неделю. Они настойчиво пробираются в передний ряд слушателей, полукругом обступивших музыкантов, чтобы не упустить ни одного звука. Обычно утомленные и равнодушные, индейцы здесь не отрывают глаз от капельмейстера. Старый морщинистый индеец за спинами остальных проделывает движения в ритме перуанского байлесито.
Черт побери этих музыкантов! Они перестали играть как раз на самом интересном месте.
— Otra tocata mas, caramba! — Сыграйте еще, черт побери! — просит старик и не отступает до тех пор, пока музыканты снова не берутся за инструменты.
Через два часа, когда сливки местного общества уселись на скамьи в храме, чтобы прослушать торжественную мессу, этого старца можно встретить под аркадой близлежащей площади. Он тащит на спине четыре мешка муки, в общей сложности почти центнер тяжести. Мелкими шагами, типичными для горных индейцев, спешит он на верхнюю площадь, на рынок. На лице его снова невыразительная маска равнодушия.