Первый рабочий день выдался мрачным, ветреным и дождливым, пришлось отказаться от мысли идти пешком, а автобус застрял где-то в пробках и он чуть не опоздал на службу, но все-таки по дороге купил отличную пиццу и осетинский пирог: так было заведено, каждый, после отпуска приносил какие-то гостинцы.
— Мог бы не стараться, — процедил Валентин, лениво вставая со стула. — Нашим ты все равно не станешь, — произнеся это так, будто должность охранника могла хоть для кого-то быть вершиной мечтаний. — И каким ветром тебя к нам вообще занесло?
Он прекрасно знал, что коллеги считают его немного ущербным, уж больно не походил он на них, но не ожидал такой встречи.
— Да ладно тебе, Валли, — Семен Семеныч, уже переодевшийся в форму, похлопал его по плечу, — как отпуск? Море? Яхты? Девочки? Вино?
— Ага, — в тон ему ответил он, — квартира, чай, телевизор, — рассказывать о том, что он дни напролет рисовал, смысла не имело.
— О, это по-нашему, а ты, Валька, решил, что раз художник, то все — дольче вита и никак иначе?
Валентин повел плечами и презрительно хмыкнул.
— Валька втайне мечтает стать великим, — рассмеялся Семен Семеныч, — и ты для него прям укор. Он все, олух, понять не может, почему тогда не его, такого красивого и молодого выбрали, а тебя, старого и тощего. Я его успокаиваю, что у них шмотки были такие, которые на него не налезли бы. Скажи?
— Конечно, так и было.
— Ага, конечно, — ответил Валентин. — Ладно, счастливо оставаться, пошел я, — и он, наконец, ушел.
— Не обращай внимание, — уже серьезнее сказал Семен Семеныч, — на дураков не стоит нервы тратить. Но Валька меня все ж поразил, он эти ваши фотографии чуть ли не с лупой изучал и две недели только о них и говорил.
— Журнал вышел сто лет назад.
— Ну, так ему он вообще случайно в руки попал, кто-то из местных тебя спрашивал, слово за слово... Кстати, тобой активно интересуются все кому не лень. Не тяжела слава-то?
— Это не слава, — отмахнулся он, — так, недоразумение.
Но Семеныч оказался прав: его несколько раз узнавали, заводили разговоры, разглядывали. Он подозревал, что без Родиона тут не обошлось, растрезвонил, наверняка. Но как бы то ни было, он впервые серьезно задумался о том, чтобы уйти с ненавистной работы.
И все же он промучился на ней еще почти месяц — работать, а точнее просиживать нудные, не заполненные ничем интересным часы, пришлось вдвое чаще — следом за ним в отпуск ушел Валентин. Только это и радовало, что остальные напарники были не столь неприятны. Но в этот месяц Родион затащил его на пару программ, которые оказались не столь ужасны, как ожидалось. Вопросы ведущего были корректны, а темы — интересны. Правда, самих передач он не видел, но Родион клятвенно заверил, что «порезали не сильно». Он снялся в рекламе, тоже вполне респектабельной, для крупного магазина мужской одежды и теперь иногда вздрагивал, видя свое фото на разных станциях метро. На этот раз позвонила дочь и в более сдержанных, но отчего-то более обидных выражениях высказала ему свое негодование. Общий смысл сводился к фразе: «Как тебе не стыдно? До чего ты докатился? И что будет дальше?»
— Что я решу, то и будет, — жестко ответил он и, когда услышал гудки, мимолетно пожалел о резкости тона, но ни капли о сути сказанного. В конце концов — это его жизнь...
Денег за рекламу по его подсчетам должно было хватит месяца на два, а там, решил он, придумает что-то еще. Он уволился и теперь еще более упорно работал над «Тружениками», но раз в три дня давал себе отдых и много гулял, стал захаживать в библиотеку и в музеи, радуясь, что как пенсионер мог пользоваться ощутимыми льготами. Иногда, вместо прогулок и «культпоходов» он ехал на очередную запись передачи или интервью: ко всему относящемуся к прошлому веку, к советской эпохе, был неподдельный интерес, как в девяностые к модерну или монархизму. Он видел и понимал, советский период, по большей части унылый и серый, романтизируют, раскрашивают, находя самое интересное и распространяя это на все сферы жизни. Это вызывало у него больше грусть, чем досаду. Он и сам иногда тосковал по тому времени, по своей молодости, по каким-то мелочам, навсегда ушедшим из жизни — по запаху виниловых пластинок, по песням под гитару (которые раньше его так раздражали своей чудовищной вульгарностью), по портвейну, отчаянно сладкому и тягучему, по пирожкам из соседней столовки... Он все это любил вспоминать, но вернуться в те годы не хотел бы, о чем честно и говорил, не уставая дивиться, что многие просто таки мечтали вернуться в ту затхлую пору.