8
Следующие дни он работал быстро, усердно, злясь, но не позволяя эмоциям брать верх. Выходил гулять, смотрел на серое небо, убеждая себя, что это лучший отдых для глаз. Он уверял себя, что этот визит не имел значения, но точно так же он убеждал себя, что та фотосессия не имела значения, однако, глупо было бы отрицать — она изменила его жизнь. И этот визит — всего-то минут двадцать, от силы полчаса, — нарушил ход его жизни, и он знал это, чувствовал, но упорно не хотел в это верить. Это было похоже на начало болезни, не сильной, но долгой и выматывающей. Он видел первые признаки «заражения» — он стал задумываться, а что бы он сделал, появись у него столько денег? И все чаще, стоило только ослабить контроль, в воображении рисовался домик на берегу озера, да не лесного, российского, а Гарды. Белые дома и ослепительное солнце, совершено другие, не питерские оттенки, совершенно другая жизнь... Он гнал эти мысли и злился сам на себя и вместе с этой злостью — он осознал это внезапно — стал злиться и на других. Те люди, которых он хотел рисовать, которых по-своему успел полюбить, стали вызывать глухое раздражение, словно они уже были ему навязаны. Он все чаще наливал утром коньяк и все реже напоминал себе о том, что ровно так же все начиналось тогда, много лет назад, и что еще чуть-чуть и он начнет пить водку, а то и спирт, потому что зачем переводить деньги на коньяк, когда цель — не придуманное удовольствие от вкуса и послевкусия, а легкость в голове и на сердце. Он проигрывал, хотя и делал вид, что все идет именно так, как надо, но в глубине души знал — ему не справиться, и стоит Родиону проявить минимальное упорство, как он сдастся и напишет то, что ему скажут, и купит домик в Италии, и уедет и...
Это многоточие, на которое наталкивались его мысли, было единственным, что удерживало его от звонка Родиону.
— Ты же себя возненавидишь, старый ты дурак! — ворчал он, раздеваясь перед сном. — На кой тебе сдалась эта Италия? От позора, от стыда хочешь уехать? Думаешь, там будет легче примириться? Дурак — дурак и есть, если не сказать хуже...
В канун праздника он отключил телефон, надеясь и страшась того, что найдется кто-нибудь, кто придет без приглашения. Но этого не случилось. Он напился, не сильно, до того блаженного состояния, когда тянет не на подвиги, а спать. И утром первого января никуда не пошел, с трудом выгнав себя на прогулку под вечер и только ради того, чтобы усмирить нудную головную боль.
Год пошел своим чередом, а ничего не изменилось: настроя работать не было, глухая тоска разъедала душу.
Он измаялся настолько, что однажды ему приснилось, что Наталья внезапно оказалась в его квартире и стала уговаривать поехать с ней, расписывала прелести жизни в Италии, предлагала поселиться в ее доме, все равно, говорила она, дом стоит пустой большую часть года. И они чудесным образом оказались в Италии, на берегу моря, и так хорошо было там... Сон был таким реалистичным, что когда он проснулся, долго не мог понять — где он и целый день после этого ходил, как больной.
Было что-то не то, было что-то неправильное во всем этом, и он никак не мог понять — что именно. Вроде же решил — будет делать, что хочет и как хочет, отчего же не работалось, почему же картины и персонажи вызвали глухое раздражение. Можно было винить во всем банкиров, да что толку? Его словно разрывало надвое: работать и хотелось и не хотелось одновременно. Как бы он обрадовался, если бы Наталья и правда появилась. Черт с ней, с вожделенной Италией! Просто поговорить бы! Ему казалось, что она бы поняла, сказала что-нибудь простое, банальное, но важное, то, что вывело бы его из этого состояния и позволило бы вдохнуть.
Он стал рисовать скетчи, изводя бумагу пачками: делал набросок за наброском, но понимал — не то. Вроде все так, почти шаржи, острые, злые, меткие, но... Он даже был готов забыть все прошлые обиды и позвонить бывшей жене — уж что-что, а критиковать она умела, четко видела слабые места и указывала на них — без желчи, но прямо, не щадя. Он, возможно, за эту прямоту и умение видеть суть и полюбил ее? Хотя нет, полюбил он ее за невероятно заразительный смех и стройные, умопомрачительные длинные ноги, а уж душу узнавал потом. Но что-то его от этого звонка удерживало, как и от желания ответить на все более редкие звонки от продюсеров самых разных шоу.