Съемки продожились.
В какой-то момент он втянулся, почувствовал драйв и кураж. Наталья тоже расслабилась и фотограф, словно почувствовав это, переснял их снова в тех же позах, с которых начинал. Последней была сессия, когда они стояли в комнате у открытого окна. Легкие занавески развевались на ветру, за их спиной солнце касалось кромки воды, а они с трудом сдерживали смех — в комнате старого, полузаброшенного дома был кавардак и почти что разруха.
— Такой диссонанс! — сокрушалась весело Наталья.
— Вот в каких декорациях меня снимать надо, в майке-алкоголичке, а не во фраке, — усмехался он.
— А меня в бигуди и халате с цветочками! — она с трудом сдержала смех.
— Хватит ржать уже! — гаркнул фотограф. — Мне нужна грусть, понимаете? Грусть от того, что оба понимают — их отношения не вечны, а вы веселитесь!
— И почему это вызывает у них грусть? — спросил он. — Можно подумать, все остальное вечно.
Но Наталья дисциплинировано согнала с лица улыбку, потупила глаза и положила руку ему на грудь. Едва слышно вздохнула, и он, откликаясь, посуровел сам, глядя прямо в камеру.
Все не вечно. Все не вечно. Какая новость!
Подошла к концу и их работа. Наталья собралась споро, быстро, на прощание записала его телефон, тепло пожала его руку и обещала навестить. Он сел в сторонку, пожалел, что не курит, сейчас сигарета была бы кстати. Остальные собирали реквизит. Родион, организующий процесс, спросил, закуривая и обволакивая дымом:
— Ну как вам?
— Никак. Слишком много суеты, не стоит того.
— Не-а, — Родион покачал головой, — Митька у нас гений. Реально — гений. Вот посмотрите, какие фотографии будут, поймете, вы же художник! Кстати, я тут позвонил вашим, уж простите, узнал вашу фамилию и погуглил — клевые у вас работы были. «Труженики» — это ж такой стеб! Как это в то время их пропустили? А вы...
Тут Родиона позвали, и он убежал, не договорив.
«Труженики» — стеб? Серия картин «Труженики» была его самым стыдным, неприятным воспоминанием. Это был единственный раз, когда он решил «продаться» и ничего путного и этого не вышло. Он пил беспробудно все время, пока работал, потому что писать эти портреты, лживые до самого донышка, в трезвом состоянии не мог — его подташнивало от ненависти к себе и к теме. Вставая утром, он опрокидывал в себя рюмку водки, закусывал чем попало и потом выпивал, стоило только голове хоть немного проясниться. Ему казалось, что худшей халтуры свет не видывал, но «Труженики» были приняты благосклонно, в том числе соратниками-художниками, критики усмотрели в них «новую струю», ему даже дали какую-то премию, которую он тоже пропил и ни разу не пожалел об этом. Он был бы рад забыть этот эпизод своей жизни, но именно из-за премии, из-за хороших отзывов везде, где — больше случайно, чем закономерно — упоминалось его имя, упоминались и «Труженики». И в каком-то Гугле, судя по всему тоже.
— Вот ведь черт, — пробормотал он. Как был в смокинге, рубашке, туфлях, которые уже порядочно жали, он побрел к работе, благо идти было недалеко. Родион догнал его почти у самого бизнес-центра и пообещал через недельку «кинуть бабки по курсу на карту».
— Или наличкой лучше? — спросил на бегу.
— Наличкой лучше.
— Знаешь что... можно на «ты»? Приходи на тусу, в субботу? — предложил Родион.
Он щепетильно относился к «вы» и «ты», не переносил, когда тыкали, тем самым сокращая дистанцию без спроса, резко и быстро. Но в «ты» Родиона он услышал не столько панибратство или невоспитанность, напротив, Родион тем самым включал его в клан своих, творческих, показывал, что они на одной стороне.
— Не знаю.
— Да ладно! Будет круто, обещаю. Не понравится — уйдешь!
— Мне не в чем, у меня джинсы и...
— Да хоть голым приходи! Сейчас всем насрать кто в чем. У нас же не модная вечеринка, — произнес Родион делано московским говором, растягивая гласные, — точняк говорю!
— Я подумаю.
2
Конечно, он не пошел, вместо этого вытащил из кладовки томящихся там сто лет «Тружеников», расставил по стенам портреты и сел напротив. В серии было всего десять картин, почти все так или иначе перекочевали в коллекции провинциальных музеев и частных коллекций, у него осталось всего три работы, но и этого хватило. Он пытался уверить себя, что в картинах есть бОльший смысл, чем он привык видеть, что, будучи пьяным, он сумел вложить в них больше, чем хотел. Что это — да, скорее пародия и именно поэтому коллегам-художникам картины понравились, а Родион сейчас назвал их «стебом». А критики... ну что могли написать критики? Реализм? Несомненно, токарь выглядел как отмытый, в завязке алкоголик. Известная балерина так высоко задрала подбородок, что двух мнений о ее характере сложиться не могло. Правда, биографы умудрялись превращать ее надменность и желчность в гордость и разборчивость, но пусть это будет на их совести. К вечеру он убедил себя, что картины и правда, вполне ничего, если рассматривать их не как заказные полотна, а как карикатуру на весь сонм портретов социалистического реализма.