— Не то, чтобы запретили, — уклончиво ответил он не в силах признаться, что он сам себе запретил касаться этой темы, работать в жанре реализма и тогда с головой ушел в эксперименты. Жаль, что в эту сторону его увела не убежденность или переживания, а расчет, что квадраты и завитушки таят в себе меньше опасностей. Он тогда был обманщиком, выдающим себя за кого-то другого. Не был он никогда авангардистом, не мог он увидеть женщину в нагромождениях геометрических тел, как ни старался, понимал — как это сделать, но не видел, а потому сам не верил в то, что делал. Хорошо, хватило совести быстро закончить эти эксперименты.
Одни собеседники почти незаметно сменились другими, Родион промелькнул мимо, успев всучить ему бокал, как выяснилось с минералкой, прикидывающейся шампанским. Как-то независимо от этого текла официальная часть: на сцене кого-то награждали, что-то разыгрывали, объявляли аукцион. Гости перемещались между залом и фойе, разговаривали и шутили. Кто-то уже был пьян, кто-то навеселе, а кто-то, как Родион, свеж и бодр. Во всем чувствовалась сытость и неспешность, и было, как ни странно, приятно ощущать свою принадлежность к этому кругу интересных, успешных людей. Его приняли как своего и, даже если бы он рассказал, что работает охранником, это ничего не изменило бы — мало ли какие причуды у вольного художника? Он смотрелся в кривое зеркало чужого восприятия, и было так заманчиво поверить ему, поверить, что он действительно успешен и успешен давно и заслуженно. И когда он поймал себя на том, что уже почти верит в это, незаметно оделся и ушел.
Родион перезвонил через полчаса, встревоженный, но не удивленный, услышал, что все в порядке, добился восторженных восклицаний по поводу вечера и радостно прокричал: «А я говорил — будет круто!»
Он шел домой, радуясь безветренной погоде, легкому морозцу и умиротворенности, которая непонятно откуда взялась, но сейчас просто владела всеми его помыслами.
— Что я, в самом деле, — думал он, идя по набережной мимо Нахимовского училища, — мне всего-то шестьдесят три, я в хорошей форме, я кое-что умею и кое-что могу. Дети взрослые и вроде как довольные своей участью, есть любимое дело. И бог-то с ним, что я в нем не первый, сколько людей живут и маются, не зная, куда себя деть. Да я просто счастливчик, а то, что непризнанный, так Ван Гог... — он рассмеялся, радостно и громко, запрокинув голову, и ускорил шаг, ему хотелось побыстрее оказаться дома, выпить рюмку коньяка и завалится спать.
4
И все-таки на следующий день он снова вытащил «Тружеников» на свет божий, посмотрел на них спокойно, походил вдоль, словно видел впервые. Ничего. Есть огрехи, видны неровности, но в общем и целом — очень неплохо, видимо недостаток рвения он тогда с успехом заменил ответственной прорисовкой деталей. После вчерашних разговоров у него появилась мысль: вместо того, чтобы открещиваться от своих «Тружеников», взять да и продолжить серию. «Труженики нью эйдж»: вместо слесарей — менеджеры, вместо балерин — стриптизерши, вместо инженеров — программисты или как их там называют, вместо хабалистых продавщиц вышколенные красавицы из бутиков. Идея показалась интересной, тем более — это будет не заказ, это будут те люди, которых он выберет сам, и написанные так, как хочет он сам... А первым можно написать, к примеру, того же Родиона. От этой мысли стало весело. Напевая всю ту же старую мелодию, он стал делать наброски, и тут зазвонил телефон. Более неудачного времени для звонка найти было просто невозможно, а значит — звонил Ленчик.
Старый друг, а теперь просто приятель, знакомец, Ленчик был таким же, как и он, неудавшимся художником. В молодости веселый и задиристый, с возрастом он стал желчным и склочным, но самым неприятным в нем было абсолютное неприятие чужого успеха. Послушать Ленчика, так все вокруг — и композиторы, и художники, и поэты и даже политики, воровали его идеи и, хуже того, нещадно портили их. Вот если бы Ленчику дали развернуться... Правда, что значит «дали развернуться» Ленчик не пояснял, а если его спрашивали напрямик, обижался смертельно. И все же не ответить на его звонок он не мог — Ленчик гробил свое здоровье с рвением, достойным лучшего применения, и уже к шестидесяти годам имел букет всевозможных болячек, в которых, конечно же, были виноваты все, кроме него.
— Ну чего тебе, старый хрыч? — спросил он Ленчика без тени иронии, вырисовывая в блокноте, всегда лежавшем рядом с телефоном, завитушки.
— От хрыча и слышу, — ответил Ленчик желчно. — У тебя там что, совсем все плохо?
— То есть? — он отложил блокнот, пытаясь понять, куда Ленчик клонит, что было делом непростым.