— Ну, подался в натурщики ты не от хорошей же жизни! Ты что, все пропил? Или наоборот, славы легкой захотелось? Напомнить о себе решил, а? Как тут пишут «Известный когда-то художник...»
— Постой, где пишут?
— Да что ты прикидываешься! — заорал Ленчик сердито, — что прикидываешься? Старому другу мог бы рассказать! Понимаешь, снимается с голыми бабами, в шмотках таких... ну таких, весь из себя первый парень на деревне, да еще рассказывает о себе небылицы! Ты когда это заслуженным и успешным был-то? Вспомнила, видишь ли, бабка, как девкой была! Тоже мне, Глазунов!
— Я не понимаю, Ленчик, что и где ты вычитал? Фотографии. Ну да, есть. И вроде, ничего так, но остальное...
— Ты или дурак, или прикидываешься, а скорее всего и то и другое, — буркнул Ленчик, — ты что, не читал интервью своей соплюхи, с которой фоткался?
— Интервью? Погоди-ка... — сколько раз он открывал журнал, но у него и в мыслях не было изучить, что там есть еще, помимо фотографий. Он пролистал его, посмотрел другие фотоработы, да и все.
— Ты как был идиотом, так им и помрешь, — изрек Ленчик и отключился.
— Да, ты прав, Ленчик, — ответил он молчащей трубке.
Журнал лежал на подоконнике, открытый на фотографии, не их с Натальей, а другой, на которой известный, по словам Родиона, актер многозначительно смотрел вдаль. Еще один кандидат в новые труженики.
Он усмехнулся: кто бы мог подумать, что идея продолжить когда-то ненавистную серию портретов так завладеет им.
Интервью, интервью... Он пролистал журнал, нашел фотографии, на которые уже мог смотреть совершенно отстраненно, отмечая, что мужчина на снимках выглядит интригующе — хорошо одетый, рядом с молодой и красивой — обнаженной! — женщиной, но при этом взгляд, как у загнанного в ловушку человека. Хорошо! Не банально, свежо и интересно. Рожа у мужика, конечно, прямо скажем, не модельная, но что-то в ней есть: спасибо предкам со всей необъятной родины, начиная от Тбилиси и заканчивая глухой деревней в Белоруссии. Он рассматривал последнюю фотографию долго, не желая признаваться себе, что тянет время, не хочет читать интервью, примерно представляя, что можно ожидать. И его ожидания оправдались: ему было посвящено несколько абзацев — Наталья в самых лестных выражениях расписывала работу с ним: и его чуткость и отдачу, и его вкус... Тут она — внезапно, конечно, внезапно — вспоминала, что он художник, и уже редакция, а как же иначе, сама расстаралась и вставила врезку — краткую справку о его достижениях, о бывшей жене (известной галеристке, подвижнице, помогающей «нашим» за границей), и о детях (это-то тут причем?). Захотелось выпить от досады, как-то это выглядело мелко и глупо. Даже на Ленчика сердиться расхотелось.
«На старости лет занялся фигней, — подумал он и решил, что закончит раз и навсегда всю эту светскую жизнь. Так и скажет Родиону, если надумает его снова выводить свет! — И зачем я ему только поддался? Хватит!»
Чтобы отвлечься, он вернулся к работе, от которой его отвлек звонок Ленчика. В блокноте, удобном, небольшом, жестком, он стал набрасывать портреты будущих тружеников современности. И пока прикидывал, сколько портретов сделать всего, кого на них изобразить, понял, что совершенно не знает современной жизни, вот совсем. Для того чтобы писать натюрморты, цветы и пейзажи этого знания не требовалось, но если уж взялся писать портреты, да не просто портреты, а создавать собирательный образ сегодняшней реальности, собственными скудными наблюдениями было не обойтись, да и расспрашивать не годилось.
Он вспомнил, как тогда, перед тем как выбрать кандидатов для своей серии, много общался с самыми разными людьми. Ему казалось, что он сможет вытянуть эту тему, если вложится в нее целиком, ему и сейчас так казалось, и именно поэтому он вернулся к ней вновь: сделать все так, как он хотел изначально, а не как хотел от него заказчик.
Проработав до обеда, он решил пройтись, хотя погода к этому не располагала, но он любил ветер, хмурое небо и безлюдные улицы, почему-то в такие моменты мыслилось наиболее четко и ясно. Он ходил по улицам час и, придя домой, решил, что Ленчик обладает удивительным даром наделять любого, даже случайного встречного, чувством вины за содеянное — все равно за что. И почему это он решил, что фотографии — фигня? Они были прекрасны, и он это знал, ну и что, что о нем написали в журнале? Кто это прочтет? И кто из прочитавших вспомнит о нем, безвестном художнике, завтра?