— Мне было как бы видение. Она шла через бездну гордо и спокойно и вела за узду вороного коня. Она сказала мне просто: «Не бойся». И я ей поверил.
Устя громко и довольно засмеялась. Она подошла и села рядом, твердо толкнув плечом Ореста Матвеевича. Тот встал и отошел.
— Да… так о чем я говорил?.. Да, я хотел сказать, что мы по-разному идем на этого зверя. Вы с бесстрашием — мы с трусливой оглядкой, вы честно и открыто, один на один, — мы с хитростью, исподтишка, сзади. Вот почему тебя не берет море, Нептун, — тебя море уважает. Это оно моей выдачи требует — ты слышишь?
Орест Матвеевич послушал глухие голоса бури и поежился.
В голове его шумело, кровь молоточками стучала в висках, уши сдавила легкая приятная глухота, мысли возникали светло — он едва обуздывал их быстрый бег.
— Что же ты нахмурился, Нептун, чего молчишь?
— Раньше у нас было хорошо жить, — угрюмо заговорил старик, — по крайности, все знали: не убей и не украдь. А теперь? И наживать ничего неохота — все одно оберут. Раньше тебя уважали, а теперь и шапки не скинут — вот как жисть пошла!
— Не ворчи, бог бури Нептун. Ты, старик, и ты, Устя, вы жители моря, вас я во-от как уважаю!..
Орест Матвеевич встряхнул головой и поклонился, по-старинному коснувшись перстом пола.
— Потому что вы просты и живете простым законом. Настоящий закон в двух словах: не убей и не украдь — правильно, Нептун. А все остальное от лукавого. Все остальное порча человека. И вы это знаете. Порча человека…
Он захлебнулся в горечи своих слов и продолжал:
— А мы этого не знаем, мы давно утратили простой закон. Мы съели яблоко познания и увидели, что наги, и устыдились. Это ужасно, ведь нагота чиста, и наготы дети не стыдятся.
Он неловко коснулся пальцем круглого бедра Усти, точно выструганного из березового обрубка.
— Нагота! Твоя нагота чиста, потому что здесь плоть белая и крепкая, как ваша треска. Ей одно назначение — родить, это простейший закон, и ты, Устя, его соблюдешь не раздумывая, ибо так велит тебе природа. Ты просто понимаешь любовь, и ты права. А у нас плоть продают и покупают, и если закрывают, то не от стыда, а от уродства. У нас над плотью мучительствуют, и природа мстит за это вырождением красоты. Устя, вот ты красивая, — знаешь ли ты это?
Устя, заслушавшись, перевела глаза на отца и неуверенно усмехнулась. Нептун внимательно перебирал коряжистые пальцы на ступнях и насмешливо двигал усами.
— Но побеждают хитрые, — возвысил голос Орест Матвеевич, — а не сильные. И вы обречены, — это я знаю, Нептун. Еще недавно ушли отсюда ледяные реки, и земля ваша чиста в своей наготе. Но вот… Я ученый, я это знаю, ты не смейся, Нептун! Мы разведчики, мы подосланные соглядатаи, за нами, погоди, придут другие, они нарушат закон простейших. И они принесут вам такую нашу сложность… Слушайте: «И железная лопата в каменную грудь, добывая медь и злато, врежет страшный путь». Так все и будет.
Орест Матвеевич прикусил задрожавшие губы и опустил голову:
— А я тоскую о простом. О том, что навсегда утрачено.
Он смолк. Нептун вскинул кудластую голову и подслеповато прищурился:
— А ты, видно, большевик?
— Если хочешь! — улыбнулся, пересиливая горечь, Орест Матвеевич. — Ну, налей мне, Нептун, выпьем. Эх, Нептун, чудо-юдо ты эдакое, родной ты мой, давай выпьем! Долой, брат, философию! Устя, будем петь!
неуверенно затянул он первым.
подхватила Устя, за ней пристал Нептун, и казалось, что песня от этого потеплела, окрепла и затеснилась под низким потолком.
Орест Матвеевич низко уронил голову. Вчера было все. Был Ленинград, была квартирка с бёклиновскими мрачными островами в рамах, была Немочка. А теперь — эта изба из разбитых рыбацких судов и копоть, нависшая клочьями с потолка, и густой банный жар печи. И эти люди моря, суровые и простые, как дети. И она, голая женщина, — вот опять ее круглое мужское плечо касается его плеча, и рука, играющая всем богатством мускульных перетяжек, настойчиво протягивает ему кружку.
— Устя… ты знаешь… я, кажется, пьян!
Был Ленинград с мрачным «Островом мертвых» в белой раме. А теперь взаправду Сон-остров, пустой край, обломки земли… И за стеной, там, в сумраке гор, гулкие трубы моря. Гу-улкие! У-ууу!..
Орест Матвеевич видел, как в тумане, смеющееся лицо Усти: ближе — дальше, ближе — дальше. Он ловил этот призрак, хватал отстранявшую его руку и припадал губами.