— Устя… ты спасла меня… от этого зверя! Слышишь… ревет! Ревет!..
И в ярком свете печи он разглядывал и гладил эту жесткую руку. Целовал крепкую, иссеченную грубым рисунком ладонь рыбачки, с белым простым колечком, вросшим в палец.
И, сгоняя с глаз навязчивую паутину, заглядывал в загадочное лицо Усти и говорил долго, упрямствуя с собой и издеваясь:
— Ха, Ленинград!
Говорил, что есть Немочка, красивая, милая и прохладная, — отлично, верно. Но разве знает она, зачем, к чему она живет в туманном городе Ленинграде? Вот именно! Ха, не знает! И незачем знать. Амфибия не должна ничего знать о тайне жизни, и ее вредно этому учить, вредно!..
Орест Матвеевич грозил Усте пальцем:
— Ам-фи-би-я! Ам! фи! би! я!..
А потом все пели опять про неразлучную любовь, и Орест Матвеевич суматошно вмешивался в песню, подпрыгивая и хлопая в ладоши.
Золотой отблеск углей падал из печи на крепкий торс Усти, — она казалась отлитой из бронзы.
Орест Матвеевич стоял напротив Усти и в такт ей выкрикивал:
— Ай-да, ай-да, ай-да…
Он тряс за плечи Нептуна и говорил ему на ухо:
— Устя-то… она прекрасна, как какая-то древняя богиня. И мне уже нисколько не стыдно… Право! Вот нисколечко!..
Нептун хитро ухмылялся, притягивая к себе голову Ореста Матвеевича, и шептал на ухо какое-то гнусное слово. Ха, вот именно! Орест Матвеевич весело повторял это слово и целовал Нептуна в мокрые, вонючие от трубки усы.
— Ах, боже мой, что я говорю! — вдруг закрыл он глаза и смолк сразу.
Прикусил до боли губы. В голове неслись разорванные, запутанные клочья мыслей — трудно совладать. Как это вышло? Как он мог?
— Нет, ничего. «Чего» или «ничего»? А?..
Он открыл глаза и попробовал засмеяться.
Нептун лежал ничком, точно сосал сквозь щели сырой холод подполья. Он пел один глухим непослушным голосом, гнусаво тянул что-то бессмысленное, темное, и голос его сливался с тревожным шумом ветра, дождя и моря.
Устя лежала на краю нар с закрытыми глазами, бессильно раскинув руки. Лицо ее, освещаемое пламенем топки, с черными провалами глаз и рта было тихим и страшным. Не было слышно дыхания.
— Слышите?
Никто не ответил. Нептун не поднял головы, не двинулся, не перестал петь. Только в голосе его почудились какие-то странные переливы, прерывистые всхлипы и стоны. Чудилось, Нептун плакал, пряча в неровный щелястый пол неистовые слезы.
Оресту Матвеевичу вдруг стало страшно: что случилось, отчего?
— Нептун, что ты?
Старик умолк, грозно поднял огромную спутанную голову, долго и бессмысленно мигал невидящими глазами и сказал сдавленным злобой голосом:
— Посмейся ужо!
— Я не смеюсь, — сказал Орест Матвеевич. Нептун послушал что-то ему одному слышимое в музыке бури и яростно трепыхнулся тяжким телом:
— Ну? Убью тя, г-гада!
Орест Матвеевич в страхе отпрянул в темный горячий угол, за печь. Стоял неслышно и ждал.
Нептун опустил голову на руки и грубо выругался:
— Власть наша, мать вашу…
Он ругался еще долго и мерзко, с упрямой свирепостью, грозил неизвестному врагу, изрыгая дикие, бессмысленные хулы.
Потом он, шаря руками по стенам и срывая мокрую одежду, поднялся и стоял так посреди избы — огромная седая горилла.
У Ореста Матвеевича тоскливо забилось сердце. Он нащупал в темноте каменные приступки и забился за трубу каменки.
Нептун шагнул вперед, а глаза его спали. Долго и слепо тыкался он по стенам, потом медленно осел на мягких ногах и вытянулся на полу. Густой заливчатый, с бульканьем и клокотанием храп возвестил о том, что Нептун замертво сражен сном.
Весь измазанный сажей, Орест Матвеевич выбрался из своей засады и тихо сел на краешек нар.
В густом горячем сумраке он долго всматривался в лицо Усти. Казалось, ресницы ее чуть вздрагивали и настороженный зрачок смотрел неотступно в его сторону. Он склонился ближе.
Сонная рука Усти двинулась и поползла по краю нар. Он схватил в руки эту жесткую горсть и сжал. Тронул сильное ее плечо:
— Устя, не спишь?
Она вздрогнула, провела рукой по губам и быстро села.
— Нет, нет, не кричи! — умоляюще зашептал Орест Матвеевич.
Они молча прислушались. Дождь враздробь выплясывал по крыше, ветер рывком налетал на избу, упорно расшатывал какие-то ослабшие скрепы, море глухо ревело.