Нептун стонал во сне протяжно, обессиленно.
Сквозь какую-то щель проплеснулась вода на каменку. Замиравшие угли ярко вспыхнули и померкли, зашипели раскаленные камни. В избе понесло сладким банным угаром.
— Страшно мне! — сказал едва слышно Орест Матвеевич и в отчаянии запрокинул голову.
И вдруг около его уха пробежали теплые быстрые губы:
— Дорогой! Хороший! Чернобровенький!
Железные короткие руки схватили его в тесный капкан. Он задохся сразу и упал на нары лицом в сухие вороха водорослей.
— Устя, что ты делаешь? Устя! — рванулся он.
— Чернобровенький! Дорогой! — страстно отозвался мрак.
— Нет, Устя, нет!
Он изо всех сил уперся руками, но Устя грубо и больно ударила по ним локтем, стиснула снова его плечи и могуче привлекла к себе.
Она держала его долго в молчаливых злых объятиях, пока упрямившееся его тело не сдалось и не упала покорно его голова.
— Прости! — послал он в темную даль.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Среди ночи Орест Матвеевич проснулся. Близко на крыше с неуемным глухим упорством дождь вел свои контрдансы и шумно выплескивался за стеной в лужу. Ветер раздувал в каменке гаснувшие уголья. От этого вздрагивал мрак в избе, и Орест Матвеевич видел близко нависшие лохмотья копоти. В теплом густом воздухе тянули холодные струи, свежо опахивая лицо, и черные лохмотья на потолке приходили в мерное движение, как водоросли в прибое.
Нептун храпел, сотрясая избу, в лад с могучими налетами дождя и ветра, с гулкой раскатистой пальбой прибоя.
Устя спала. Тяжелая ее рука лежала на его шее. Он снял ее и положил рядом.
Потом склонился над Устей и долго смотрел. На сильном и во сне ее лице легли тени покоя и властного удовлетворения. Она была опять смутно красива — эта лопарка.
Орест Матвеевич мягко прильнул к ее губам и ждал. Устя поджала губы и, недовольно промычав во сне, замотала головой. Он неслышно засмеялся и положил голову на ее высокое плечо. В остром запахе ее подмышек вдруг почудился ему с детства любимый запах старых книг, дорогой аромат книжного тления.
Мысленно рисовал Орест Матвеевич карту этих диких, пустынных берегов и мерил в памяти расстояние до Ленинграда. Тоска шевельнулась в сердце — далеко, так далеко, точно это было во сне и навсегда потеряно за этими скалами, дождем и мраком.
Да, и за этой женщиной с матросской шеей, с пьяными, вялыми губами, с руками, пропахшими рыбой, с телом, от которого резко пахнет вянущими водорослями!..
С тоской стиснул он ее плечи и отшатнулся в испуге, когда тело ее дрогнуло и вытянулось в новом приливе страсти.
V
Тихое было утро, прекрасной невиданной голубизны. Густо синело небо. Плыли в нем белые, дополна надутые паруса облаков. Даже мрачные валуны поголубели и зацвели понизу кружевцем лишайников. Море успокоен-но плескалось у берега, и зеленая даль его была чиста до самого края.
Орест Матвеевич широко раскинул руки и вытянулся всем затекшим телом. Едко обожгло опять лицо, серой пеленой облепили комары визитку, и Орест Матвеевич пустился вприпрыжку к морю, на ветреный мыс.
Нептун шел по берегу, выискивая что-то среди выброшенного морем хлама. Лодка спокойно ходила на привязи у берега.
Вернулся Нептун с жердью на плече. Сунул тонкий конец в расщелину скалы и обломал.
— Вот и мачта у нас. Тонка, да выстоит.
Он потянул носом навстречу крепкой ветровой тяге и сказал весело:
— Руськой седни ветер, ходко пойдем.
— А где Устя?
— Вишь, вон — гагарочка на ветру сидит, от комарья куда выбралась.
Устя сидела на высокой скале, резвый ветер трепал ее широкий подол — она смотрела в глубокую даль океана и думала о чем-то своем.
Орест Матвеевич зашел сзади и крикнул:
— Здравствуй, Устя!
Она чуть повела глазом и ответила равнодушно:
— Здравствуй.
— Что же… — осекся Орест Матвеевич, — значит, назад поплыли?
— Поплыли.
— А я простудился после вчерашнего. Насморк и голова болит.
Устя промолчала.
И в лодку они сели молчаливо, даже Нептун заметил:
— Чего на острове забыли — не свойские такие пришли? Портмонеты на роялях оставили, что ли?
— Ничего не оставили! — нахмурилась Устя.
— И я ничего не оставил! — посмотрел на нее Орест Матвеевич.
— Ну, то-то!
Лодка плавно качнулась и тихо пошла вдоль берега.
— Прощай, Сон-остров, — оглядел высокую каменную стену Орест Матвеевич, — прощай, остров пьяных, диких снов.