— Молодец! — сказал Иннокентий Васильевич. — Ай да прапрадедушка! Да ты, оказывается, настоящий был ниспровергатель: ни царя, ни попов, ни чиновников не признавал. Ну, герой!..
— Дядя Кеша, ты дома?
Иннокентий Васильевич откинул занавеску.
За окном, в столпе солнечного света, прорвавшегося сквозь тополя, стояла племянница — красивая, загорелая, к пышном сарафанчике. Прикрывшись от солнца локотком, смотрела на выглянувшего дядю.
— Можно к тебе? Я молоко принесла.
— Заходи, племенница, заходи! — с явным ударением, по-сибирски произнес это именование дядя.
Племянница вошла, огляделась.
— С кем ты разговаривал?
— Разве? Э, бормочу иной раз по-стариковски!.. Разговаривал с тенью твоего прапрапрадеда. Нашел в Сибири его судебное дело. Замечательный в своем роде документ!.. В сафьян его переплести надо.
— Кем же он был, наш пра-пра-пра?
— Ну, не из знатных! Не боярин, не воевода — простой мастеровой. А судили его за то, что не признавал царя, чиновников и попов. Не революционер, конечно, это задолго до Маркса и Ленина было, много требовать не приходится. Но герой, по тогдашним временам, конечно.
— Не понимаю… Чем же герой?
— Видишь ли… Я все ворчу на наших историков, слишком уж они привержены к общим формулам. А жизнь всегда богаче и шире и не укладывается иной раз в отмеренные рамки. Наш пра-пра-пра, видишь ли, был человек верующий, хоть и не признавал церкви. «Старовер издревля», как он себя называет. Это не столь уж важно, если принять во внимание, что тогда все были верующие. Важно то, что он был рабочий, притом крепостной, на казенном заводе. Эксплуатация была страшная! Много ли мы знаем о тогдашних рабочих — почти ничего. Крохи! А вот наш пра-пра-пра с того света голос подал, заговорил о себе в этой тетради. Да как ярко, резко!.. Я все доискивался, должна же в его обличительных речах прорваться классовая правда. И вот нашел!.. Ты послушай-ка, что он говорил: «Назвав нас раскольниками, царь обложил двойной против прочих данию, многих за неплатеж оной предавал казни и сжигал. И на всех наложил тяжкие дани (примечай, примечай!), с живых и мертвых требует дани (язык-то какой!), что и по сей день видите, ибо за умерших после ревизии платят дань до таковой же будущей». Поняла? Заговорило податное сословие!.. Тут уж начинается политика, на этой почве возникали мятежи и восстания. На подати-то и мы, большевики, крепко упирали в своей пропаганде среди крестьян… Нет, не назовешь рабом нашего праотца Филиппа! Как он смело с судьями разговаривал! Как ни рассуждай — бунтарская фигура!..
Иннокентий Васильевич с увлечением взмахнул старой тетрадью. Он рассчитывал заинтересовать племянницу столь восторженно представленной фигурой прапрапрадеда. Но племянница, как было заметно, не особенно внимательно слушала его — в спокойных ее глазах, уставленных за окно, проплывали какие-то сторонние мысли.
— Тебе, видать, неинтересно это? — огорчившись, попрекнул он племянницу. — Может, поинтересуешься, чем кончилось дело? Все-таки родственник!
— Ну скажи, — благодушно улыбнулась племянница.
— Такие, видишь ли, не каялись и пощады не просили. Такие плохо кончали.
Иннокентий Васильевич открыл последнюю страницу тетради и, оглядев племянницу проверяющим взглядом поверх очков, прочел приговор:
«За столь заматерелое упорство и злокозненное пронырство, противное тишине государства, горный военный суд мнением своим положил: наказать шпицрутеном через тысячу человек один раз и, поставя штемпельные знаки, отослать в Нерчинске заводы в каторжные работы».
Некоторое время оба они помолчали, как бы взвешивая меру преступления своего предка с мерой назначенного наказания. И, сделавшись несколько торжественным, Иннокентий Васильевич подвел итог:
— Он оказался жиловатым, наш пра-пра-пра! Пройдя сквозь тысячу палок, остался жив. Отбыл каторгу в Нерчинске и вышел на вечное поселение. Наша ветвь пошла от сына его, Семена Филипповича, я об этом точно дознался. Так-то вот, девуленька! Ты в нашем роду самая молодая отрасль. Никогда не забывай, что род наш пошел от простого рабочего, сосланного царем в Сибирь. У нас хорошая родословная, ты можешь гордиться.
Хорошенькая племянница поднялась и бережно расправила пышный свой сарафанчик-раздуванчик. С улыбкой посмотрела на дядю:
— Перед кем же гордиться? Теперь пролетарского происхождения нигде не спрашивают.
— А ты перед собой гордись! Будущим сыновьям и внукам передавай. Вот что!..
— Для чего это? — полюбопытствовала племянница.
— Для того хотя бы, чтоб не зазнавались, не отрывались от народа, помнили, чья они плоть и кость. Ну, и чтобы семейные традиции хранили. Ты вот как это объяснишь, что в нашей большой семье пятеро стали большевиками? Не думаешь ты, что свойства характера передаются из рода в род? Не сказался ли тут древний дух бунтарства, скрыто и незаметно унаследованный нами от далекого пра-пра-пра Филиппа? Что ты на это скажешь? В себе ты этого духа не чувствуешь?..